В общем-то, остается только признать то очевидное, что уже проявилось во время восстания «Ламберта Симнелла»: Генри VII мог иметь какие угодно слабые права на трон, но реального желания его с этого трона спихнуть у серьезных людей не было. Да и нация, собственно, ограничивалась сплетнями в пабах, да и то просто потому, что надо же было о чем-то судачить. Люди, служившие Ричарду III, и перешедшие на службу к Генри VII, делились на две неравные части. Первая, явное меньшинство, предпочитала молчать о своей службе Ричарду, словно такого короля никогда и не было. Ярким представителем её был сэр Мармадьюк Констэбл (тот самый, который умер, подавившись лягушкой, оказавшейся в его питье) — в составленное им эпитафии упоминаются и «благородный король Эдвард», и «благороднейший король Генри», но не король Ричард, при котором сэр Мармадьюк тоже служил. Вторая часть, явное большинство, своим прошлым гордилась, как Уильям Шэлдон, который, умирая в 1517 году, хотел на своей памятной табличке упоминания, что он сражался за короля Ричарда при Босуорте. Но и это большинство служило новому королю верно и беспроблемно.
Против Генри VII, похоже, плели заговор или принципиальные йоркисты, для которых его величество на троне было сущим нарушением порядка вещей во Вселенной, или люди, в целом недовольные своим положением при новом режиме, или связанные с недовольными родственными или дружескими отношениями. Соответственно, вопрос о том, кем был этот «Ричард Английский» или «Перкин Варбек», снова заинтересовал короля. К июню 1493 он был уверен, что нынешний заговор вокруг фигуры этого таинственного молодого человека, и предыдущий заговор вокруг «Ламберта Симнелла» ведут к одному человеку — к герцогине Маргарет Бургундской. Генри VII решил сыграть на том самом возмущении йоркистов нарушением порядка вещей, и послал к герцогине посольство с вопросом: как смеет она, говорящая о правах породы и крови, проталкивать на трон откровенного простолюдина?
Простим его величество — он большую часть своей жизни провел рядом с герцогом Бретонским, человеком своеобразным, хитрым и уклончивым, но совестливым. Очевидно, Генри предположил, что совестливость свойственна и прочим корононосцам, иначе неясно, какой реакции он ожидал от Маргарет Бургундской. Явно не той, которая последовала — герцогиня окончательно закусила удила, и засыпала дворы Европы письмами, в которых клялась, что узнала племянника с первого взгляда, что родство ей подсказало сердце. В основном, леди старалась разбить союз Англии с Испанией, не приняв во внимание многие особенности испанской политики. Да вряд ли её вообще интересовали в тот момент тонкости: глава посольства, Уильям Вархам, главный архитектор планов на брак принца Артура Английского и одной из испанских принцесс, ухитрился, вольно или невольно, оскорбить её так, что она хотела только одного — мести.
Начало 1494 года «Перкин Варбек» встретил провозглашенным истинным Плантагенетом, нуждающимся в братской поддержке европейских суверенов. Начался переход к активной стадии заговора.
Шпионы в английской политической жизни использовались всегда. Королевская власть мониторила своих сэров и пэров, а сэры и пэры — друг друга и королевское семейство. В каждом пабе сидели осведомители, хозяева каждого постоялого двора живо интересовались, чем живут их постояльцы. Более того, служба безопасности получала информацию даже от исповедников и капелланов в богатых домах — та самая близость к реальной жизни, свойственная средневековой церкви, без которой многие преступления, происходящие за мощными стенами баронских замков и маноров оказались бы безнаказанными. Очень много сведений собирали у торговцев, пекарей, обслуги, работников. Все об этом знали, и никого это не только не возмущало, но даже и не пугало — власть держала руку на пульсе жизни королевства и не вмешивалась, пока этот пульс был относительно ровным, или вмешивалась, и решительно вычищала гниль, пока воспаление не распространилось по всему организму.
