Королева Екатерина была прежде всего матерью, заботящейся о будущем своих детей. Здесь не найти лучшего судьи, чем Генрих IV. В одной беседе с первым главой парламента Руана Клодом Груляр, который доказывал ему, что если он женится на Флоранс, то «откуда во Францию пришло зло, оттуда придет спасение», Генрих IV ему заметил: «Прошу вас… что могла сделать бедная женщина, после смерти мужа оставшаяся с пятью маленькими детьми на руках в то время, как две другие французские семьи (наша и де Гизет) только и думали, как бы захватить корону? Не следовало ли ей играть в странную личность, чтобы обмануть и тех и других и сохранить, что она и сделала, своих детей, которые последовательно царствовали один за другим под мудрым руководством такой дальновидной женщины? Я удивляюсь, что она не сделала чего-нибудь похуже…»
Без всякой причины итальянец Давиля одним из первых в своей работе «История гражданских войн» поставил Екатерине в вину изощренный макиавеллизм, с которым, впрочем, он ее поздравляет. Но это комплимент не по назначению. Просто противоречивые события того времени породили в умах противников королевы-матери образ двуличного монстра, надолго вперед продумывавшего политику жестокую и кровавую. Совершенно очевидно, что гугеноты больше всех поддерживали представление, будто Екатерина проводила в жизнь наиболее мрачные максимы Макиавелли. Вначале королева покровительствовала им, но Святой Варфоломей вырыл между ней и реформатами ров, который уже ничто не могло преодолеть. Протестантская пропаганда заставила ее дорого заплатить за изменившиеся обстоятельства.
Если бы королева-мать поступала как итальянка, она действовала бы совсем по-другому. Во время одной своей аудиенции с послом Франгипани 4 августа 1574 года она дала ему довольно показательный ответ.
Прелат предложил истинно итальянскую программу борьбы с еретиками: «Какая ошибка, заявил он, терпеть тот факт, что сыновья Л'Амираля, д'Андело, имеющие во Франции 100 000 франков годового дохода, принц де Конде, два брата Монморанси и другие, находясь в восставшей против короля Германии, пользуются своим имуществом во Франции в войне против ее короля!
Поскольку нельзя покарать их лично, надо конфисковать их владения. Забрать у них средства к жизни, значит уничтожить их. Затем, если короне не будет угодно оставить их богатства у себя, то следует, но крайней мере, раздать их преданным королю людям. Последние станут вдвойне врагами бунтовщиков и будут постоянно преследовать их, чтобы сохранить у себя их имущество, пожалованное королевской милостью. Таким образом, мы покончим с этими грустными сирами… Королева охотно и благожелательно слушала меня, говорит Франгипани, хотя иногда и замечала, что я слишком суров и рассматриваю дела Франции на итальянский манер».
В этой беседе Екатерина хорошо показала разницу во взглядах и в политике Франции и Италии. На полуострове стремление решить трудности королевства значило действовать предельно жестко. В Италии у оппозиционеров не было другого выбора, кроме кладбища и изгнания. Если им удавалось ускользнуть от убийства или казни, они были
Деятельность Екатерины была бы понятнее, гели бы не произошло столь неожиданного и исключительного события, каким стала Варфоломеевская ночь. В действительности, королева-мать всегда искала мира. Она предпочитала золотую середину, отдавала свои симпатии законному судопроизводству.
