3. Существовал еще один аспект этой же проблемы, еще более заманчивая для смельчаков перспектива. Найдя морской путь к индийской сокровищнице, мореплаватели, такие, как венецианцы и генуэзцы или их испанские ученики, могли прорваться к сокровищам мира в самой их кладовой, создав торговую империю и получив возможность единовластно распоряжаться этим настоящим земным раем.
Затем, став хозяевами богатств Востока и боевой силой Запада, христианские нации могли бы сокрушить своего старого врага — ислам — и, стиснув его между двумя силами, между молотом и наковальней, могли бы нанести удар, который дал бы им власть над всем обитаемым миром.
Именно под воздействием такого рода мыслей, навеянных крестовыми походами и наследием открытий, сделанных на огромном пространстве от Багдада до Китая, Вивальди в 1281–1291 гг. совершил путешествие из Генуи, чтобы найти океанский путь вокруг Африки с надеждой достичь Индии; Малочелло около 1270 г. добрался до Канарских островов; другие добровольцы предпринимали подобные попытки почти двадцать раз за последующие четыре поколения, пока их судорожные усилия не были организованы, энергично продолжены и доведены до победы принцем Генрихом и его португальцами (1412–1497).
4. Наконец, возрождение Европы в эпоху крестовых походов было не только прагматическим, материальным, но и духовным. В конечном счете наука была затронута и преображена новой жизнью ничуть не меньше, чем военное искусство, или социальный статус городов, или коммерция торговых республик. Так, география и родственные ей науки незамедлительно восприняли одно из новшеств, хотя полностью осознали его значение и стали использовать его весьма не скоро. Магнит на Западе впервые упоминается около 1180 г., применение же его моряками, вероятно, правильно датировать XIII в. в связи с открытием Амальфи.
Но вернемся назад. Хотя это уже и описано в общих чертах, мы должны более точно проследить, как подготавливалась деятельность принца Генриха: во-первых, паломниками-воинами и путешественниками новой эпохи, купцами, или проповедниками, или любителями достопримечательностей, которые прошли сухопутными маршрутами Востока до конца; затем моряками, которые начали рассеивать чары, заколдовавшие Западный океан, и все дальше уходить в открытое море, эту торную дорогу мира, и, наконец, учеными, которые скорее чем кто-либо благодаря созданным ими картам, глобусам, инструментам и теориям являлись учителями, наставниками и духовными предшественниками героя открытий.
Паломники, путешественники и купцы обеспечивали исследовательскому движению смысл, привлекательность и материальное оправдание; остальные, можно сказать, привносили форму — мореплавательский дух, благодаря которому был достигнут успех. При этом одни были столь же необходимы, сколь и другие.
Человеческий разум потому так хорошо справлялся со своей задачей, что питался обоснованной надеждой; люди продвигались вокруг Африки сквозь атлантические штормы потому, что впереди маячил золотой Восток.
Как мы уже видели, именно землепроходцы XII–XIV вв. представили этот золотой Восток Европе и добавили к мечте и традиции вдохновляющее знание. Из этих землепроходцев первыми достойны упоминания Севульф из Вустера, Аделяр из Бата и Даниил из Киева — трое из того сонма мирных паломников, которые следовали за завоевателями в первом крестовом походе (1096–1099). Все они оставили воспоминания, характерные для нового времени и являющие разительный контраст отчетам, оставленным толпами прежних паломников, даже таких, наиболее близких к ним по времени, как Эльдред, епископ Вустерский и Йоркский, короновавший Вильгельма Завоевателя, или Свен Годвинсон, или Торер Гунд, целью паломничества которых было всего лишь покаяние. Каждое новое обращение в христианство северной нации вызывало новый приток истово верующих в Италию и в Сирию, оживляло свойственный еще IV в. обычай паломничества; но когда средневековое христианство окончательно сформировалось и религиозная страстность стала более прочной и земной, тогда первооткрыватель и обозреватель как бы объединился с паломником, что и отражено во всех дошедших до нас записках.
Севульф был мирянином и купцом, который отправился в паломничество и стал монахом по просьбе своего духовника — Вульфстана, епископа Вустерского. Но хотя его повествование было охарактеризовано как огромный прогресс по сравнению со всеми более ранними описаниями путешествий, оно ограничивается святой землей и не затрагивает лежащих далее, в Месопотамии или Египте, мест паломничества, которые посетили и описали Сильвия и Фиделий.
Пустившись в путь через каких-нибудь три года после захвата латинянами Иерусалима (1099 г.), английский путешественник описывает шесть различных маршрутов из Италии в Сирию, что свидетельствует о широком развитии средиземноморских взаимосвязей и о достигнутой к началу второго тысячелетия практической безопасности мореплавателей от пиратов в этих краях.
