Начало путешествия было тяжелым. Поздно вечером они вышли в город и направились к маленькой пекарне, которую содержала старая служанка семьи Кольбер. Насколько это было возможно, они хотели обходить города, но еще не привыкли к трудностям бродячего существования. Шарль не был еще силен, и оба были так истощены, что решили рискнуть и довериться старой служанке, и она не выдала их. Она и ее сын накормили их, уступили им свои постели, выстирали их одежду, пока они спали, и дали им немного денег на дорогу. Но утром они, казалось, очень торопились выпроводить своих гостей из дома. Они разбудили беглецов до рассвета, позвали выпить кофе, когда те даже не оделись толком, и поторопили уйти, пока свет был еще серым, дав им, правда, подробные наставления о предстоящей дороге.
Хотя было очень рано, по улицам слонялось множество людей, и большинство из них принадлежало тому типу, который Шарль свирепо называл крысами из сточных канав, а Тереза — бедными бездумными волками. Все они торопились в одну сторону, с ожиданием в глазах и жестоко обострившимися чертами. Все человеческое было стерто с их лиц, и это было самое ненавистное зрелище из всех, которые доводилось Шарлю увидеть в этом мире. Они с Терезой уловили обрывки разговоров и поняли, почему их добрая хозяйка старалась поскорей удалить их из города.
На базарной площади была установлена гильотина, и на утро была назначена казнь. Шарль посмотрел на Терезу, затем взял ее руку и сжал, все еще ничего не понимая. Не страх и не ужас при мысли о внезапной смерти заставили побледнеть ее лицо, а облик людей, которые проходили мимо.
Он увидел заброшенный переулок и увлек Терезу туда, хотя это был не самый быстрый путь из города, указанный им. Они сделали поворот, потом другой, и уже точно не знали, где находятся. Затем они почему-то оказались в узком проходе между двумя домами, оттуда виднелась дорога и слышались телеги, громыхающие по булыжникам. Шарль подумал, что это были крестьяне, везшие на рынок свежую провизию из деревни, и что они могут узнать у них, в каком направлении следует идти. Он повел Терезу по проходу, и в конце его они увидели проезжающие телеги. Но они ехали не на рынок. Это были три телеги, полные заключенных, выезжавшие из ворот тюрьмы и следовавшие по улице, в конце которой их уже ожидали волки в человеческом облике.
Шок был таким сильным, что беглецы остановились в сумраке прохода, держась за руки, словно двое перепуганных детей. На телегах стояли мужчины и женщины со связанными за спиной руками, молодые и старые, среди них священники и монахини. Некоторые лица были бледными от гнева, некоторые, — от страха, но большинство из обреченных сохраняло гордое спокойствие. Шарль почувствовал прилив гордости. Люди его класса умели умирать достойно.
Последняя телега проехала мимо. Сзади на ней стоял старый священник, ободряюще говоривший с испуганной женщиной, жмущейся к нему. Он оглянулся, когда телега проезжала мимо прохода, и посмотрел прямо на беглецов. Это был кюре. Спокойствие сделало его лицо моложе, чем раньше. Он увидел Шарля и Терезу и улыбнулся, и его лицо так преобразилось, что на один короткий момент показалось, будто серую улицу затопило солнечным светом. Он выглядел, как влюбленный юноша. Тереза обеими руками схватила руку Шарля, хотя в этом и не было необходимости. При виде этого старика, отдающего свою жизнь ради него, все существо Шарля охватило одно болезненное желание побежать за телегой, забраться на нее и идти вместе с кюре к своей смерти. И все же он даже не пошевелился. Он знал, что он должен был делать: принять жертву и позаботиться о Терезе. И в этот короткий момент он смог принять ее с радостью. Он посмотрел на кюре, как и Тереза, и улыбнулся. Их улыбающиеся лица были последним, что видел кюре, прежде чем телега достигла конца улицы и въехала на площадь.
Шум, который производила толпа, был отвратителен. Шарль обнял Терезу одной рукой и прижал ее к себе, обхватив ее голову так, чтобы она ничего не слышала. В этот момент он забыл свою клятву, что во время путешествия он ни разу не коснется, не поцелует и не обнимет ее. Он чувствовал только желание, присущее всякой большой любви, спрятать любимую внутрь своего существа, обернуть ее душой и телом, чтобы защитить от любого вреда.
