Когда шум стих, он поднял лицо Терезы, в страхе перед тем, что мог на нем увидеть. Но его поразило, что ее лицо было почти счастливым, как и лицо кюре. На мгновение Шарля пронзил отталкивающий холод. Его руки упали, а в глазах потемнело от боли и тоски. Понимала ли она, что этот добрый старик отдал свою жизнь за совершенно недостойного молодого негодяя, за человека, жизнь которого с самого начала не была отмечена ничем, кроме беззаботности, снисхождения к себе, безнадежной гордыни? Знала ли она, кем он был? Разве для нее не было ужасным то, что невинный должен умереть за виновного и старый за молодого? Очевидно, нет. Тереза посмотрела на страдающее лицо, склонившееся над ней, и улыбнулась. Она ничего не сказала, да он был тогда и не в состоянии понять то, что она могла бы сказать. Она молча взяла Шарля за руку, повела его по проходу и через несколько минут нашла дорогу из города.
В последующие недели, когда они вместе шли через поля, залитые солнечным светом, укрывались в амбарах или стогах сена от ветра и дождя или сидели вечером в лесу у костра, готовя ужин из яиц и овощей, которые они выпросили или купили (а иногда украли) в течение дня, Тереза многое рассказала ему. Она пыталась заставить Шарля увидеть смерть кюре так, как видела ее она — не как отталкивающую казнь, а как радостную смерть за другого, такую смерть, какую он выбрал бы сам, если бы мог. Это был дар ему от милосердного Бога. И это был дар им, а не ужасное несчастье, что они смогли увидеть его в этот момент. Если бы они не увидели этого, то могли бы никогда не узнать, что с ним случилось. Теперь же они знали, что он в безопасности в раю.
Но рай для Шарля был не более чем словом. Как Тереза ни пыталась, она не смогла сделать для него реальными те ценности, которые были совершенно реальны для нее. Что было реальным для него в эти дни, так это угрызения совести за все, что он сделал, за его любовь к ней и несчастья, которые эта любовь вызывала. Чем больше она пыталась укрепить значение католической веры для Шарля, тем больше он понимал, как много она значила для него и как она требовала ее полной подчиненности. Но через дни и ночи он пронес с собой одно утешение — это была память о выражении лица кюре, который выглядел, как влюбленный юноша. В этом выражении, чем бы оно не было вызвано, казалось, таилась некоторая надежда для Шарля и для всего мира.
Их путешествие продолжалось, и они затерялись среди многих других, бегущих на юг от террора. Говорили, что англичане захватили Тулон и что там было безопасно. Безопасно для кого? — размышляли Тереза и Шарль. Для некоторых, может быть, но для остальных? То, что происходило сейчас, часто происходило и раньше, и, видимо, будет происходить в истории мира снова. Зло, как вулкан, вырывается через кору вещей, и грязная лава заливает землю, в то время как по дорогам мира беглецы стремятся от известного к неизвестному ужасу, из темноты снова к темноте, с непобедимой надеждой в душах, что в ночи впереди появится какая-то звезда.
— Вот почему люди еще живут, — сказала Тереза. — Они верят, что как-то, где-то, что-то появится для них.
Оба они честно цеплялись за эту веру. Точнее, у Шарля такой веры не было. Но у него была Тереза и память о кюре.
Прямо в Тулон они не пошли, а повернули немного в сторону, чтобы попасть в замок, где жили родственники Терезы. Они нашли его пустым и заброшенным.
— Они, должно быть, слишком испугались, — сказала Тереза с легким оттенком презрения. — И, наверное, направились в Тулон. Мы последуем за ними.
Они добрались до Тулона на рождественской неделе, вместе со многими другими беглецами, и услышали зловещие новости, что англичане захватили уже город. На те жалкие деньги, которые он все это время держал в мешочке, висящем на шее, Шарль ухитрился снять мансарду для Терезы в грязной таверне около гавани. Там она провела одну спокойную ночь, в то время как он лежал в проходе у ее двери, чтобы никто не мог попасть в комнату, не наступив на него. На следующий день террор тоже достиг Тулона. Ничто из того, что Шарль видел в Париже, не могло сравниться с ужасом, который разразился здесь в рождественскую неделю 1793 года.
Это добило Шарля и Терезу. Они были истощены больше, чем казалось, и Тереза была потрясена видом пустого замка родственников более, чем она думала. Внезапно ее храбрость и самообладание сломались. Ночью в крошечной комнате мансарды высоко над страшной улицей, освещенной огнями горящего города, она не выдержала и рыдала безостановочно. Эту ночь она провела в объятиях Шарля, пока не успокоилась. В тот момент произошедшее не казалось им грехом. Им казалось, что больше у них ничего не было.
