Будучи крепким человеком, Шарль быстро восстановил свои физические силы, однако поправить моральное и психическое здоровье оказалось намного сложнее. Монахи не беспокоили его. Он часами просиживал в библиотеке, неистово работал в саду, совершал многомильные прогулки по спокойной деревенской округе, но ему казалось, что все это не помогало. Однако незаметно для графа де Кольбера мудрость прочитанных им книг, земля, солнце и ветер, с которыми он соприкасался, работая в саду, спокойное озеро, где птицы прятались в шелестящем тростнике, оказывали на него исцеляющее влияние. Сам он смутно воспринимал окружающий его мир и спокойствие, но они незаметно наполняли его.
Воспоминания о Терезе и ребенке приводили Шарля де Кольбера в ярость. Однако он все чаще вспоминал о старом кюре с лицом влюбленного юноши. Воспоминания об этом просветленном лице соединялось с тем удовольствием, которое он снова начал ощущать от прозрения мудрости, от ласкового солнца и мелькающих крыльев птиц над озером. Все это казалось ему естественным, так как было частью чувства любви, которое представляет собой мудрость, тепло и свет. В том взгляде старика, который графу однажды пришлось лицезреть, таилась надежда как для него, так и для всего мира. В каком бы темном веке не пришлось жить человечеству, всегда находились люди, которые из-за любви к ближнему готовы были отдать свою жизнь. Мудрость никогда не умирала на земле навсегда. На земле не было ни дня, чтобы где-то не шелестели на солнце крылья птиц, чтобы вода не омывала тихий берег. Вечность являла собой неоспоримый факт. Теоретически аббат всегда понимал это своим холодным и не допускающим возражений умом, но сейчас сухой скелет фактов стал медленно обрастать плотью. Любовь была не просто чувством, которое можно испытать, или абстрактным понятием, о котором можно спорить, она была неотъемлемой частью вечной жизни, и старый кюре знал это. Наполненный любовью к Богу и ближнему, он встретил свою физическую кончину, которая так и не смогла уничтожить в нем это чувство. И вот однажды Шарль понял, что оно знакомо и ему, но это произошло не так, как с человеком, который, проснувшись среди ночи, все равно знает, что солнце существует, а как с человеком, который осознает это, греясь в теплых лучах поднявшегося из-за горизонта светила.
Некоторое время спустя граф вдруг обнаружил, что уже без содрогания может думать о Терезе и ребенке. В одну из ночей, когда сон не шел к нему, он лежал и думал о них с щемящей тоской, но уже без прежней злости. Он поднялся с первыми лучами солнца и отправился вниз, к озеру. Оно спокойно лежало под серым небом, и ветер тихо шуршал в камышах. Небо прояснилось, и водная зыбь заискрилась у его ног. До него еле слышно доносились странные пронзительные крики болотных птиц, медленно вышагивающих в тростнике. Шотландская куропатка вспорхнула со своего гнезда, вода озера серебрилась, как разлитая ртуть, целая стая диких уток устремилась в небо, их зеленые шейки искрились в лучах рассвета. Солнце встало.
Его свет был настолько ярок, что Шарлю пришлось закрыть глаза, усталые и болезненные после бессонной ночи.
Он чувствовал тепло солнечных лучей на своем лице и слышал хлопанье больших крыльев сквозь шелест тростника. Это были лебеди, которые обычно в это время перелетали с этого озера на другое, более отдаленное, служившее им местом кормежки. Граф снова открыл глаза и увидел, как птицы взмыли в небо. Их крылья касались воды, добавляя искристые волны к зыби, поднятой пролетавшей куропаткой. Один из лебедей летел отдельно от всех низко над гладью озера. Солнце обвело его прекрасное оперение золотым ореолом, а его огненное отражение, похоже, еще долго дрожало в воде даже после того, как он поднялся вверх, навстречу восходящему солнцу. Шарль не понимал, почему пролетавшие лебеди так глубоко затронули его душу. Похоже, они вселили в него какое-то странное чувство освобождения. Он снова вспомнил о Терезе, и на этот раз мысли о Боге, вечном, бессмертном, невидимом и единственно мудром Боге, были неразделимы в его голове. Он закрыл лицо руками и в первый и последний раз в своей взрослой жизни заплакал.
Когда он успокоился, он заметил, что к нему приближается старый отец Иосиф. Он шел вдоль берега озера своей странной, напоминавшей движение краба, походкой. Отцу Иосифу было восемьдесят шесть лет, и разговаривал он только в случае крайней необходимости. Ему было трудно двигаться и стоило больших усилий переместить свое тело в нужный момент в нужное место. Вместе с тем он все старался делать сам, чтобы не быть обузой своим братьям. Его келья находилась рядом с кельей Шарля, и хотя они редко беседовали, Шарль всегда ощущал его присутствие рядом с собой.
