– Если вам угодно, можете ознакомиться с показаниями и других свидетелей, – холодно сказал Гримани. – Правда, они во многом совпадают с показаниями этого жалкого педанта, – он раздражительно толкнул ногой ученый трактат, – и этого хвастливого болтуна… Но надо уметь читать между строк. Этот проклятый Енач своей лицемерной сердечностью и умением прикрывать все гнуснейшие свои замыслы простой случайностью или совпадением обстоятельств оплетает своими чарами всех, кто ему только нужен, начиная от благородного герцога и кончая всякими проходимцами. Но если бы даже эти показания и вполне отвечали действительности, то, зная капитана, очень нетрудно разобраться в них, и так как я хорошо знаю его, мне кажется, дорогой мой гость, что я сумею, к ужасу вашему, нарисовать вам верную картину убийства полковника Руинелля. Я буду краток. Енач поставил себе целью добиться командования одним из четырех полков, которые герцог Роган формирует для похода в Граубюнден. Но они уже розданы были до его приезда. Одним из них должен был командовать Руинелль. Стало быть, кого-нибудь надо удалить. Удобнее всего было расправиться с Руинеллем, непосредственным начальником этого честолюбца. Когда этот учитель оскорбил вспыльчивого полковника своей бесстыдной просьбой, находчивый Енач тотчас сообразил, что это в его интересах – заступиться за старого дурака. Он умышленно довел Руинелля до исступления и, как искусный фехтовальщик, повел дуэль так, что никто верного смертельного удара заметить не мог. Но дело в том, что во главе Венецианской республики стоит человек, умеющий разбираться в людях. Ваш синьор Енач перед отправлением в Далмацию пускался во все тяжкие, чтобы убрать со своего пути этого несчастного забулдыгу.
Вазер с ужасом слушал это объяснение. Ему жутко стало при мысли, какая опасность встает для каждого обвиняемого из такого умышленно злобного освещения незначительных и неубедительных данных. Даже у него, расположенного к капитану человека, мелькнула на мгновение мысль, что в жестокой логике венецианца может быть и доля правды. Но его трезвый ум и душевная честность тотчас рассеяли этот тягостный кошмар. Это могло быть так, но нет – это не было так. Он помнил, однако, что злоба в Венеции возведена в государственный принцип, и не делал попыток бороться с предубежденностью Гримани.
– Решающее значение в таких случаях, однако, имеют только факты, а не добровольное толкование их, – твердо и убежденно сказал он – и у капитана Енача найдутся защитники и в Венеции. Из-за отсутствия при республике Святого Марка представителя от Граубюндена, полагаю, я буду действовать вполне в духе моего правительства, если по мере сил своих буду отстаивать в Венеции интересы связанной с Цюрихом страны.
– Вот и еще один защитник невинности, которую я преследую в лице капитана Енача, – с горькой насмешкой проговорил венецианец.
В эту минуту слуга ввел одетого в красный шелк французского пажа, явившегося с поручением вручить Гримани в собственные руки письмо от герцога Рогана.
– Светлейший герцог желает оказать мне честь посещения, – сказал Гримани, пробежав первые строки. – Нет, этого я не допущу. Передайте, что я сам явлюсь к нему через час. Синьор Вазер, буду очень рад, если не откажетесь меня сопровождать…
Изысканный бледный человек с грустными глазами встал и пошел переодеваться.
Вазер нерешительно постоял несколько мгновений у дверей, потом вернулся к столу и внимательно прочитал остальные показания. Взгляд его упал на скатившуюся под стол рукопись магистра Памерилио Дольче из Падуи. Его тронула ее печальная судьба.
«На это потрачено много труда, – подумал он и поднял рукопись. – Для тебя найдется местечко в нашей новой городской библиотеке, труд безвестной жизни…»
Гримани и Вазер приняты были герцогом в библиотеке. Он спал обыкновенно мало, любил часы утреннего одиночества и в это утро успел уже поработать несколько часов вместе со своим секретарем, венецианцем Приоло.
Он прежде всего поблагодарил Гримани за его предупредительность.
– Вы, вероятно, догадались из моих строк, что я хотел вас видеть по личному делу. Вчера ночью, я, стоя на моем балконе, был свидетелем одной сцены, которую понял как арест какого-то преступника. Некоторые обстоятельства дают мне основание думать, что этот арестованный не кто иной, как граубюнденец Георг Енач. Как я вам намекал вчера, я очень рассчитываю на содействие этого человека в предстоящем походе и возлагаю большие надежды на его военный талант и чрезвычайные для нас знания его страны. И вы понимаете, конечно, как мне важно знать, чем именно он провинился, и если вина его невелика и не позорна, то я, конечно, сочту своим долгом вступиться за него.
