– Вряд ли кто больше моего жаждет быть вам полезным, – ответил Гримани – и, по правде говоря, я полагаю, что окажу вам истинную услугу именно тем, что удалю от вас этого человека, давно уже казавшегося мне подозрительным; человека, таящего в себе большие опасности для вас и вдобавок обагрившего свои руки кровью злодейского убийства. Как вы убедитесь из этих документов, он по нашим законам подлежит смертной казни. В моей власти помиловать его, принимая во внимание кое-какие смягчающие вину обстоятельства. Если вы этого хотите, с моей стороны, конечно, отказа не будет. Но благоволите прежде выслушать мое мнение об этом человеке. Я попрошу синьора Вазера изложить вам обстоятельства этого дела. Он только что прочитал протоколы, и я с удовольствием предлагаю ему ознакомить вас с ними, так как в душе он наверняка предполагает во мне ядовитую злобу и презрение к людям…
Вазер деловито, умело и с дружеским рвением исполнил это поручение. В заключение он добавил, что, по его мнению, Енач действовал из необходимости самообороны.
– А теперь позвольте мне, ваша светлость, добавить, – начал Гримани глухим от волнения голосом, – что я считаю его поступок предумышленным, намеренным и чрезвычайно для него характерным. Георг Енач безмерно честолюбив, и я полагаю, что он способен смести со своей дороги каждую преграду, каждого человека, который покажется ему помехой в его честолюбивых замыслах. Он все растопчет. Нарушит военную дисциплину, данное слово, священнейший служебный долг. Я считаю его человеком, который ничем не дорожит, ни во что не верит, и к тому – человеком безудержной дерзости…
Он не жалел резких сильных слов, чтобы изобразить перед герцогом все честолюбивые замыслы, которые Енач рассчитывал осуществить убийством полковника Руинелля.
Герцог заметил, что в его уме непосредственность и задушевная простота этого сына гор не вяжутся с расчетливым интриганством.
– По-моему, он искренен и необуздан, как сама природа, – добавил он.
– Этот человек рассчитывает каждую свою вспышку и умеет использовать каждое свое волнение крови, – возразил венецианец с непривычной при его самообладании раздражительностью. – Он представляет собой большую опасность для вас, и если я удалю его с вашего горизонта, то, верьте, я окажу вам этим большую услугу…
Герцог несколько минут задумчиво молчал, потом значительно и серьезно сказал:
– И тем не менее я все-таки прошу вас о помиловании Георга Енача.
Гримани поклонился, подошел к письменному столу в нише, за которым секретарь Приоло спокойно продолжал свою работу, набросал на листке бумаги несколько слов и попросил молодого человека доставить приказ в государственную тюрьму. Герцог добавил, что секретаря мог бы сопровождать и Вертмиллер.
Гримани остановил на герцоге свои спокойные, темные глаза и вдруг спросил, не может ли он уделить ему еще несколько минут для беседы с глазу на глаз.
Герцог повернулся к Вазеру и, улыбаясь, сказал:
– Я как раз хотел просить вас пройти к герцогине и успокоить ее насчет Георга Енача. Ее очень волнует его судьба.
Вазер, обрадованный милостивыми словами и возложенной на него ролью доброго вестника, откланялся и последовал за пажом, который провел его в покои герцогини.
