И действительно, в это утро Лукреция была далека от всяких мыслей о мести. Она с тихой и сладкой грустью вспоминала свое возвращение из Венеции на родину. Судьба толкнула к ней человека, обреченного на ее месть, и она не воспользовалась возможностью отомстить ему, и в это утро она всем своим существом чувствовала, что не может ему мстить. Буря противоречивых чувств улеглась в ее душе.
Лукреция в сопровождении своего верного Лукки еще весной уехала из Венеции и почти без остановок и без приключений проделала длинный путь через Верону и Бергамо до графства Киавенна и затем вдоль цветущего берега озера Комо. Гримани снабдил ее пропуском через Венецианскую республику, а Роган послал с нею в качестве защитника молодого Вертмиллера.
Герцогиня находила, что молодой человек не подходит для роли защитника и покровителя красивой путешественницы, но герцог лучше ее знал своего адъютанта и не сомневался в том, что он с честью выполнит возложенное на него поручение. И Лукреция ехала рядом с ликующим говорливым поручиком и с каждым днем все ближе и отчетливее видела перед собою серебристые вершины своих родных гор. Наконец они выехали на болотистую равнину, через которую река Адда медленно шла зигзагами навстречу озеру Комо. Так как они двинулись в дорогу ранним холодным утром, то решили остановиться в полдень, сделать привал на перекрестке недалеко от грозной крепости Фуэнте, пообедать там в гостинице и в тот же день добраться до Киавенны, а на следующее утро отправиться дальше горными тропинками через Шплюген.
Лукреции не хотелось входить в неопрятную гостиницу. Она присела в беседке, увитой виноградом. Нежная весенняя зелень только что развертывалась из лопавшихся почек. Лукреция смотрела на кур, клевавших подле желоба зерна овса, оставленного лошадьми, и, подняв голову, увидела вдруг за молодыми в нежной зелени лозами группу людей, медленно приближавшихся по пыльной проезжей дороге. Она тотчас догадалась, что эти люди, приковавшие ее внимание, ведут пленного, и когда они подошли ближе, она вся затрепетала. С полдюжины испанских солдат и впереди них старый сухощавый полковник верхом на коне вели человека в будничном платье вальтеллинского крестьянина. Вся одежда висела на нем грязными клочьями, пыль и кровь исказили его лицо, руки связаны были на спине, но Лукреция с ужасом тотчас узнала в высокой фигуре пленника и вызывающей гордой поступи Георга Енача. Вслед за пойманным беглецом тянулась банда кровожадных ищеек, очевидно, оказавших услуги при этой охоте на человека, желтокожие, полуголые подростки и туполицые карлики с визгом бежали за безоружным высоким пленником. На шум выбежали из гостиницы хозяева и гости, вышел и Лукка, только что вновь оседлавший лошадей. В ту же минуту подле Лукреции вырос Вертмиллер.
Испанский полковник скомандовал остановку, стал в тени подле входной двери и снял каску с головы, напоминавшей череп. Затем он приказал напоить загнанную им лошадь и быстро и резко спросил:
– Есть здесь кто-нибудь, признающий в этом шпионе бывшего пастора-еретика, убийцу Георга Енача?
К нему тотчас подошел старый батрак в разорванных сапогах и угодливо, униженно заговорил:
– К вашим услугам, полковник. Я жил в Бербенне в двадцатом году и присутствовал при том, как этот богохульник швырнул моего брата к алтарю, и несчастный остался калекой на всю жизнь…
– Да, – сказал испанец, – в то же лето я встретил этого пастора на подъемном мосту подле нашей крепости. Ваши прогулки, сударь, вам пользы большой не принесли, и виселицы вам не миновать.
Лукреция с бьющимся сердцем смотрела из беседки на эту сцену. Спасти Георга… Может она, желает она его спасти? Подле нее стоял Вертмиллер. Она чувствовала его напряженное нетерпение, слышала, как он нажимает на курок пистолета. Лукреция встала и, подчиняясь властному, неодолимому чувству, медленно вышла из беседки. При последних словах испанца она очутилась между ним и пленником, привязанным к каменной колонке беседки. В то же мгновение какой-то несчастный человек с большим зобом со смехом бросил пленнику в лицо пригоршню грязи и мелких камушков. Но тот и бровью не шевельнул. Лицо его оставалось спокойным и надменным, только губы едва слышно прошептали:
– Лукреция, твоя месть осуществляется…
Он промолвил это на граубюнденском наречии, не поворачивая к ней головы и не глядя на нее.
– Синьор – твердым голосом заговорила девушка, обращаясь к испанскому полковнику, – я Лукреция, дочь Планта, убитого Георгом Еначем. Единственной мыслью, занимавшей меня со дня смерти отца, была мысль о мести. Но в этом человеке я не узнаю убийцу моего отца.
Испанец вопросительно, а потом насмешливо смерил ее своими злыми глазами, но Лукреция, не обращая на него внимания, вынула из-за пояса маленький кинжал и принялась разрезывать веревки на пленнике.
