– Радуйтесь, Лукреция! Вы вновь хозяйка Ридберга. Наш великий Енач достойными делами искупает свою тяжкую вину. Завтра из Кура приедут власти, снимут печати и вновь откроют перед вами дом ваших предков. Благослови Господь Бог час вашего возвращения под родной кров!
В течение нескольких летних и осенних месяцев герцог Генрих Роган быстро и решительно завершил кампанию в Вальтеллине. Свежие лавры четырех блестящих побед венчали его голову.
На этот раз его талант развернулся широко и смело, потому что война велась против внешних врагов Франции, а не на французской территории между сынами общей родины. Раньше он вынужден был вести одних французов против других, своих единоверцев-кальвинистов против католической Франции. И только теперь впервые стоял он во главе французской армии, объединившей и растворившей в себе кальвинистов и католиков.
Никогда еще Роган не проявлял такой гениальной полководческой дальновидности, как на этом неблагодарном поле битвы, изрезанном бесчисленными глубокими ущельями и ледниками. Успеху его быстрых безошибочных наступлений помогала его исключительная выносливость, аскетический характер и крайняя скромность потребностей. Он мог держаться на ногах в течение сорока восьми часов в беспрерывном напряжении всех своих сил.
Он сражался против двух армий, напиравших на него с двух сторон. Каждая из них была вдвое больше его армии, и он то взбирался на горы, то спускался в долины, бросался навстречу то одной, то другой армии, побеждал одну и другую, пока не вытеснил за пределы Граубюндена и австрийцев и испанцев, и вся широкая долина Адды и Вальтеллины, долгие годы оспариваемая противниками, не оказалась безраздельно в его руках.
Третью победу, в битве в Вальфреле, он одержал с самыми незначительными потерями. Человек шесть пало в рядах его войск, тогда как противники оставили на поле битвы около тысячи двухсот человек. Это неслыханное неравенство потерь можно было объяснить только тем, что французский полководец знал в совершенстве эту гористую местность. Роган был окружен граубюнденцами, которые знали этот горный край, как знакомую с детства, выложенную кедром, комнату в отцовском доме, как фамильный герб над воротами родного дома, и никто не знал лучше Георга Енача граубюнденских гор.
В донесении герцога граубюнденским властям об этой победе он горячо возносил храбрость полковника Енача и полка, которым он командовал.
Дисциплинированная, строго вышколенная французская армия, и прежде всех молодой задорный поручик Вертмиллер, вначале довольно скептически относились к безумной как будто, но, в сущности, строго взвешенной отваге Енача, подтрунивали также над прежними его выступлениями во главе народных войск в Претглау, но с течением времени переменили свое мнение и стали искренне восхищаться Еначем. Он пользовался безграничным доверием Рогана, герцог и сам не замечал того, что всегда оказывал исключительное предпочтение советам Енача. На военных советах, которые герцог созывал, когда надо было выбирать между осторожностью и решимостью, Енач всегда предлагал самые рискованные планы и требовал для себя самого ответственного назначения. Но советы его оправдывали себя, самые отчаянные планы его удавались – судьба была к нему милостива.
Он пользовался всяким случаем, чтобы ближе подойти к герцогу и во всякой опасности самоотверженно прикрывал его собою. Не столь, впрочем, в огне открытого боя, сколько на одиноких горных тропинках, по которым он иногда водил его для ознакомления с неприятельскими постами. Однажды, когда под ногами герцога оборвалась коварная скалистая глыба, ему удалось удержать его на краю пропасти, а в другой раз он метким выстрелом убил гадюку, которая, высунувшись с внезапным шипением из зарослей, потянулась было к руке герцога. Таким образом, он все теснее сходился с герцогом, которому приятно было сознавать, что он своим влиянием извлек этого недюжинного человека из тьмы неизвестности и дал возможность развиться его блестящим дарованиям. Роган часто удивлялся готовности и добросовестности, с какой этот необузданный сын гор подчинялся военной дисциплине. И он ставил ему это в заслугу так же, как и то доверие, которое бывший народный вождь выказывал герцогу Рогану относительно конечных целей этой войны и будущего Граубюндена.
И герцог решил оправдать это доверие и сделать в интересах Граубюндена все, что будет в его силах. Он не обольщал себя никакими иллюзиями насчет отношения к нему французского двора, но он все же надеялся, что ему удастся провести тщательно обдуманные и справедливые предложения. Сын Генриха IV и даже кардинал Ришелье, все еще высоко державший в своих руках знамя с французскими лилиями, не могли не учесть ряда побед, одержанных герцогом с такими незначительными силами и сообщивших ослепительный блеск французскому оружию. Герцог говорил себе, что неприязнь, затаенную королем еще со времени гражданской войны против бывшего военного вождя гугенотов, должны были уничтожить бесследно его победы, неизгладимыми письменами отмечавшиеся французскими летописцами.
