– Прежде всего объясните мне, что привело вас сюда и зачем вы стянули в Домшлег ваши отряды? Быть не может, чтобы герцог дал такое приказание… Тише, Гулер, ты уже кипятишься… От тебя я толку не добьюсь… Граф Траверс, объясните вы, пожалуйста, в чем дело.
Граф, еще молодой человек, с четким смело очерченным лицом итальянского типа, объяснил, что они все сильно встревожились, получив весть о смерти герцога. Ведь он один своим честным словом служил им ручательством в том, что им выплачена будет сумма, превосходящая уже, как известно Еначу, миллион золотых, на содержание войск… Расплачиваться с солдатами пришлось бы тогда им, а это совершенно бы их всех разорило. И они решили на будущее время оградить себя от возможности всяких печальных случайностей. Потому-то они и оставили свои посты, с тем чтобы вернуться обратно на границу лишь тогда, когда французская казна уплатит все, что им следует. К счастью, слух о смерти герцога оказался ложным, но, уже раз снявшись с мест, они постановили не возвращаться обратно и ходатайствовать перед всеми ими высоко чтимым герцогом на исполнении их справедливого требования.
– Военный казначей Ласньер, – прервал графа Гулер, – предложил нам подачку – каких-то тридцать три тысячи золотых, чтобы отвязаться от нас, но мы, конечно…
Енач, слушавший до сих пор с мрачно сдвинутыми бровями, вскинул голову и заговорил:
– Слушайте, меня вы считаете кредитоспособным?.. Вы знаете, я всегда был бережлив… На мою военную добычу я выстроил большой красивый дом в Давосе, купил луга на прилегающих к Давосу горах… У меня порядочная сумма денег и у Марка в Венеции, а этот умный банкир умеет пускать деньги в оборот… Все это, конечно, причитающейся вам суммы не покроет, но я пользуюсь неограниченным кредитом, и мне нетрудно будет достать остальные деньги… Я могу выдать вам письменное обязательство в том, что вся сумма, которую должен вам герцог, будет вам уплачена… Не беспокойте его сегодня. Он болен и устал. При случае я переговорю с ним о вашем деле… И о моем также деле, потому что я останусь нищим, если не получу обратно этих денег…
Поднялся невообразимый шум, в котором восторженные восклицания, выражение изумления и одобрения заглушали друг друга.
И вдруг широко открылась дверь и на пороге появился маленький, худощавый аккуратный офицер с тонким сухим лицом. Это был поручик Вертмиллер. Он быстрым взглядом окинул бурно ликовавших офицеров, и по его лицу пробежала гримаса отвращения. Он в кратких словах сообщил, что светлейший герцог приближается к Тузису и просит не устраивать ему никаких встреч. Он болен и жаждет покоя.
– Он примет только полковника Енача, – добавил он и поклонился Еначу сдержанно и сухо, нисколько не стараясь скрыть того, что исполняет только долг дисциплины.
Солнце уже садилось, когда полковник Енач входил в отведенный для герцога дом. В зале первого этажа он нашел поручика Вертмиллера. С бдительностью верного пса оберегал он герцога от незваных посетителей.
Мимо них с поклоном быстро прошел изысканный стройный Приоло, личный секретарь герцога. Вертмиллер проводил его злобным взглядом и тихим ворчаньем.
– Этот откуда взялся? – тихо спросил Енач. – Насколько мне известно, герцог прибыл сюда без него.
– Он еще неделю тому назад послан был в Кур за депешами из Парижа, – коротко ответил Вертмиллер.
– И привез их? – тихо и быстро спросил Енач, потому что сердце его застучало молотом. – Вы что-нибудь знаете? Он привез подпись короля?
– Я знаю только то, что мне приказано, – резко ответил тот. – Мне приказано тотчас же доложить о вашем приходе.
Вертмиллер вошел в первую, озаренную закатными лучами комнату, выходившую окнами на светлые луга и расцвеченные осенью леса чудесного Гейнценберга. Енач стал у окна в нише, а Вертмиллер осторожными шагами приблизился к дверям комнаты, где герцог еще отдыхал.
– Вам придется еще немного обождать, – бросил он полковнику и опять занял свой пост в первой приемной.
Взгляд Енача упал на раскрытую кожаную сумку и на два распечатанных письма, лежавших подле нее на столе. Строки, таившиеся под этими конвертами, несли с собою радость или горе его родине…
В это мгновение медленно открылась дверь, и на пороге появился бледный исхудавший, как скелет, герцог Роган. Он с неподдельной радостью шагнул навстречу Еначу, который быстро пододвинул ему кресло к окну, откуда он мог любоваться золотым предвечерним освещением своего любимого Гейнценберга. Герцог устало опустился в кресло, поднял на Енача светлые глаза и тихим голосом спросил:
– Вы сейчас из Финстермюнца?
Полковник почтительно стоял перед герцогом и серьезно смотрел в его странно изменившееся тонкое, благородное лицо. Он видел на нем не только следы тяжкой болезни, но и затаенную скорбь, которая обозначалась с жуткой отчетливостью, когда герцог опускал свои чистые искренние глаза.
