Роган полюбил Граубюнден. Он полюбил мужественное население севера и живых общительных южан. Пребывание в этой стране благотворно подействовало на его душу и укрепило его здоровье. Но пленяли его не суровые холодные горы, с острыми скалистыми выступами и снежными вершинами, где он одерживал победы. Его мягкой душе милее были Альпы, одетые в нежную зелень, покрытые хижинами и певучими стадами. Больше всего любил он горы, окружавшие теплый Домшлег, и он утверждал, что Гейнценберг – прекраснейшая гора в мире.
Граубюнденцы платили ему сторицей за доброе к ним отношение. По всей стране его звали «добрым герцогом». В Куре его боготворили. Он очаровывал местную знать своим благородством, аристократической простотой обхождения и привлекал к себе народные массы неподдельной ласковостью и приветливостью. В протестантских общинах каждое воскресенье славилось его имя в церквах. Пасторы указывали на него своим прихожанам и возносили его как образец преданности евангелической вере и как покровителя угнетенных протестантов во всех странах. Счастливая звезда, сопутствовавшая его военным начинаниям, занималась теперь и над его политическими деяниями. Он пригласил к себе в Киавенну несколько именитых граубюнденских граждан, обсудив с ними по пунктам политический договор, и договор этот принят был на состоявшемся в Тузисе собрании союзного совета. Обе стороны шли на крайние уступки. Идя навстречу главному желанию граубюнденцев, Роган по этому договору возвращал им от имени Франции Вальтеллину. Но, защищая военные интересы своего короля, он выговорил условие, по которому граубюнденские горные проходы вплоть до заключения всеобщего мира должны были охраняться граубюнденскими солдатами французской службы, и господствующей религией в Вальтеллине признавалась католическая. Если король утвердит это соглашение – а в этом никто не сомневался, – то прежние границы Граубюндена этим самым восстанавливались, и Генрих Роган сдержал бы данное им слово, потому что еще до начала кампании он обязался восстановить прежние границы Граубюндена. Он вынужден был дать это обязательство. Без этого обещания он не в силах был бы вновь зажечь воинственный пыл в измученном народе. Венецианский проведитор был прав, когда указывал ему на неизбежность такого обязательства. Но как он ошибался, когда высказывал свои опасения насчет Георга Енача.
Больше всех содействовал проведению договора через союзный совет именно полковник Енач. А это было делом нелегким, и даже любимцу народа стоило немалых усилий и ловкости, чтобы убедить подозрительных, ревниво охранявших свою независимость горцев принять предложенные им условия. Он доказывал им, что было бы безумием выпускать синицу из рук ради сомнительных журавлей в небе. Он настаивал на том, чтобы соотечественники его не делали давления на герцога и не ставили его в положение неблагодарного слуги в отношении к французскому правительству и уверял, что гнет Франции сам собой будет уменьшаться с каждым годом.
Но на совести герцога лежала еще одна забота. Война с Германией, поглощавшая огромные суммы, истощила казну Франции. Ассигновки, посылавшиеся герцогу Рогану, давно уже стали сокращаться, а наконец и вовсе прекратились. Ему нечем было больше выплачивать содержание граубюнденским отрядам. Та же участь постигла и французских солдат. При французском дворе, очевидно, полагали, что честь служения в рядах армии знаменитого полководца возмещает солдатам пищу и одежду. Роган писал одно донесение за другим, а в ответ получал одно обещание за другим. Все надежды при французском дворе возлагались на повышение военного налога, но, несмотря на все затруднения и помехи, герцог в конце концов подошел почти вплотную к намеченной им цели, и жители Граубюндена предвкушали близкое освобождение своей страны.
И вдруг в первые осенние дни распространилась жуткая весть о смерти герцога. Молва гласила, что он пал жертвой болотной лихорадки и умер в своем дворце в Сандрио. Уже гонец отправлен был в Бриксен за людьми, которые должны были бальзамировать его тело.
Слух этот, быстро обегая страну, сеял на всем своем пути панический ужас. Теперь только всем ясно стало, как много надежд и упований связывалось с жизнью этого благородного человека. Будто внезапное облако заслонило солнце, и на фоне потемневшего пейзажа резче и выпуклее выявились отдельные его черты.
