В эти дни, когда граубюнденцы мнили герцога умершим, их зависимость и непрочность их положения встали перед ними с ужаснувшей их отчетливостью. Франция пришла им на помощь только благодаря вмешательству Рогана. Это он вел с ними переговоры от имени Франции, он своей честностью служил порукой в том, что Франция выполнит взятое на себя обязательство… Что будет с ними теперь? Кого Ришелье пошлет им в заместители герцога? Склонен ли будет холодный, расчетливый кардинал, этот беспощадный государственник, взять на себя обременительное обязательство протестанта Генриха Рогана? Но горькая чаша на этот раз миновала граубюнденцев. Весть о смерти герцога оказалась ложной. Несколько недель спустя стало известным, что он десять дней лежал с закрытыми глазами, без сознания, но медленно поправляется и находится на пути к выздоровлению. Никто, однако, не подозревал еще, какое мучительное сомнение истерзало его душу и привело его тогда на смертный одр…
В один солнечный теплый октябрьский день улицы городка Тузиса запружены были шумными толпами народа. Городок лежит у северного входа в ущелье. Путешественники, ехавшие из Италии, после утомительного и опасного пути здесь обыкновенно делали привал. Ехавшие же с севера здесь снаряжались в тяжелый путь, нанимали вьючных животных и делали последние необходимые покупки. Это благоприятное положение скоро опять привело вновь отстроившийся после пожара город к блестящему расцвету. Обычная годовая ярмарка собрала к подножию Гейнценберга жителей далеких и близких гор и долин, людей всевозможных возрастов, типов, всевозможные одежды и наречия.
Многие пришли лишь за тем, чтобы взглянуть на «доброго герцога», который, по слухам, накануне спустился с гор и провел ночь в деревне Шплюген. К вечеру этого дня его ждали в Тузисе, где для него приготовлено было покойное помещение в одной из боковых улиц. Несколько жителей Шплюгена видели его накануне в деревне и рассказывали, что благородный герцог страшно изменился, похудел и побледнел. Волосы его белы как снег.
В толпе было много и военных со смелыми, мужественными лицами. Для встречи герцога съехались в Тузис командиры всех граубюнденских полков. Но неужели они нарушили дисциплину и ушли с своих постов на австрийских границах, лишь уступая неодолимому желанию узреть герцога? Казалось странным и то, что они, тоже очевидно в честь герцога, расставили свои войска на всем протяжении от Тузиса до Кура.
Шумно и бурно было в этот вечер в гостинице «Черный орел».
Рекой лилось темное, медленно разжигающее кровь вальтеллинское вино, туманящий виноградный сок из трех знаменитых своими виноградниками деревень на Рейне. Комнаты, в которых пировали гости, разделены были сенями, выложенными плитами. Большая комната, уставленная грубыми лавками и столами из соснового дерева, полна была торговцев, скотоводов, пастухов и охотников. Стоял глухой гул, в котором трудно было отличить звук собственного голоса. Хозяйка, молодая, спокойная темноволосая женщина, едва успевала наполнять глиняные пузатые кувшины, бросалась в одну, в другую сторону, откуда окликало ее несколько голосов сразу, хмурилась и недовольно вскидывала голову. В другой комнате военная публика шумела не меньше, а бражничала еще усерднее.
Между обоими залами с невозмутимым спокойствием шагал хозяин Амман Миллер и, добродушно улыбаясь, останавливался то у одних, то у других дверей. В большой комнате шел политический разговор, когда он вновь остановился на пороге. Говорил скотовод из Энгадина, заглушая своим басом многоголосый шум:
– Срам перед Богом и перед людьми… Мы, жители Граубюндена, не можем переходить через наши же границы без французского паспорта… Намедни погнал я было быков в Верденберг и, можете представить, меня не пустили – какой-то я там бумажки, оказывается, не взял в Куре у французских чиновников… Хорошо еще, что убрался от них цел и невредим и скотину угнал… Они хотели забрать у меня быков… Купить, как они говорили, чтобы снабдить продовольствием крепость… Много бы я нажил на этой продаже… Послушали бы вы, как расценивал моих быков их мясник… Он, вероятно, и не видывал никогда на своем веку таких быков…
– А еще они говорят, эти сморчки, что у них хлеб лучше всего, – подхватил булочник из Тузиса. – Когда они стояли здесь в прошлом году, один солдат бросил на землю мой ржаной хлеб, потому, видите ли, что он привык дома к пшеничному хлебу… Мало того, мне пришлось еще смотреть за тем, чтобы он не соблазнил нашу горничную, смуглую, у нас такая одна дурашка… Знаете ее… Эта пришлась ему по вкусу, хотя она чернее моего ржаного хлеба и далеко не так аппетитна…
По мрачному лицу охотника на оленей, сидевшего против булочника, пробежала странная улыбка. Он бровью не повел, только показал два ряда сверкающих белых зубов и опять сомкнул уста.
Булочник уловил насмешливую улыбку и укоризненно заметил:
