Енач сгорал от желания узнать скорее, подписал ли наконец король договор, насчет которого так трудно было столковаться обеим сторонам. Но перед этим изможденным лицом, у него, никогда ни перед чем не отступавшего, не хватило мужества завести речь о том, что интересовало его больше всего в жизни. Он только отвечал на вопросы герцога и дал ему обстоятельный отчет об установлении границ между Тиролем и нижним Энгадином.
– Австрийцы несговорчивы, – сказал он, – они задержали меня и увлекли меня вплоть до Инсбрука. Если бы я был здесь, мои товарищи никогда без вашего приказания не осмелились бы оставить свои посты и огорчить вас при въезде вашем в Тузис своим неповиновением. Мне удалось с трудом, – медленно добавил он, – оградить вас еще от другой неприятности. Я поручился перед товарищами всем моим состоянием за долг, не выплаченный им французским правительством. Надеюсь, вы не попеняете мне за мою бесконечную преданность…
Герцог, вздрогнув, плотнее прижался к спинке кресла, и вокруг его рта опять легла тоскливая, болезненная складка. У него мелькнула мысль о том, какую власть над ним может взять этот человек, которому он отныне обязан такой значительной непрошеной услугой. Но он только сказал:
– Благодарю вас, друг мой. Пока я сам еще чем-либо владею, ваши интересы страдать не будут. Я посылал к ним Ласньера, но он, очевидно, не сумел найти надлежащего тона в объяснении с ними.
– Он только оскорбил их, – подхватил Енач. – Что касается Ласньера, то я поддерживаю моих товарищей и вместе с ними прошу вас уволить его. Я никогда не прощу ему насмешек, которые он позволял себе над моими соотечественниками. Между прочим, он говорил тут – это я знаю из достоверного источника, – что наши права на Граубюнден, которые мы отстаиваем, весьма спорны, так как мы, в сущности, лишь маленький придаток Франции. Как хотите, от таких слов каждому граубюнденцу кровь в голову ударяет, и это никак невозможно, чтобы такой человек ел дальше наш хлеб и пил дальше наше вино…
– Он будет уволен, – тихо ответил Роган. – Кстати, когда вы были в Инсбруке, – продолжал он, стараясь скрыть впечатление, которое произвела на него в эту минуту вспыхнувшая в Еначе любовь к родине, – вы, вероятно, слышали там что-нибудь о настроениях при дворе эрцгерцога… Что же, намерены они еще раз напасть на нас в Вальтеллине?
– Не думаю, герцог… Ваши лавры победителя слишком еще свежи. Но, – Енач глубоко вздохнул, – разрешите мне сказать всю правду. Когда распространился ложный слух о вашей кончине, опять зашевелились все эти гады, опять высунулись из своих нор наши изгнанники, пресмыкающиеся перед испанцами. Эти могильщики вообразили, что вместе с обожаемым в Граубюндене герцогом сошла в могилу и наша дорогая свобода, залогом которой вы нам служите… В Инсбруке, – продолжал он с нескрываемым волнением, помолчав немного, – не верят также в действительность договора. Иначе они, конечно, не посмели бы мне предлагать от имени Испании независимость Граубюндена и восстановление его прежних границ взамен нашего разрыва с Францией… Да, они пытались даже подкупить меня и золотом разлучить меня с вами… Умоляю вас, герцог, положите конец этим проискам и обнародуйте состоявшийся между нами и подписанный королем договор. В противном случае Граубюнден начнет сомневаться в намерениях Франции, обещания Испании взбудоражат народ, и мы опять потонем в кровавом море гражданской войны, из которой вы с таким трудом нас вытащили…
Герцог не ответил. Он быстро встал, прислонился к окну и долго не сводил глаз с гор, на которые легли уже вечерние тени. Освещены были только далекие вершины.
– Один Бог ведает, как я люблю эту страну, – заговорил он, повернувшись к полковнику, – и как много бы я отдал, чтобы вернуть ей свободу и счастье. Я лучше кого бы то ни было могу понять вашу ревнивую любовь к родине, даже когда она проявляется в такой резкой форме, даже когда вы мне, искреннему другу Граубюндена, высказываете ее в таких жестоких словах. Но в то же время вы даете мне неопровержимые доказательства вашей преданности и верности. Вы поручились перед товарищами за честь Франции, рассказали мне об испанских происках, о попытках подкупить вас… И я полагаю, что могу по-прежнему оказывать вам доверие и в самых затруднительных обстоятельствах рассчитывать на вашу поддержку. Могу я рассчитывать на это, хотя бы это потребовало много терпения с вашей стороны и даже жертв?
– Неужели вы можете хотя бы на миг усомниться во мне? – горячо и с укоризной в голосе возразил Енач.
– В таком случае откровенность за откровенность, – продолжал Роган и положил руку на плечо Енача, – доверие за доверие. Мне тяжело вымолвить это: договор, составленный в Киавенне, возвращен из Парижа без подписи короля и с поправками, которые я считаю неприемлемыми и не решусь предложить вашему народу.
