Осмеливаюсь довести до вашего сведения кое-что, могущее иметь значение для вас и для нашей родины. Договор, заключенный в Киавенне, – обман, которым морочит нас кардинал Ришелье. Во время моего пребывания в Милане я окончательно убедился в том, что узнал уже раньше в моем монастыре на озере Комо из случайного разговора.
Незадолго до сбора винограда гостил у нас один французский монах, красноречивый проповедник, ради своих слабых легких и спасения души решивший поселиться в Риме. За ужином настоятель разговорился с ним о тяжелых временах и выразил сожаление по поводу того, что в силу договора в Киавенне Вальтеллина опять перейдет к Граубюндену.
“Об этом не беспокойтесь, – ответил француз, не подозревавший, что за столом сидит верный своей родине граубюнденец, – этому договору – грош цена… Я знаю это из достоверного источника. Когда я перед отъездом заехал с прощальным визитом к отцу Жозефу, он вместе с папским нунцием обсуждал пункты этого самого договора. Нунций очень резко высказался против него, а отец Жозеф скомкал бумагу в кулаке и швырнул ее в угол со словами: “Этот договор еретика с еретиками никогда не будет подписан!”
Здесь, в Милане, где я нахожусь уже десять дней по монастырским делам, я вызван был к губернатору, чтобы усовестить слуг и убедить их открыть виновника одной домашней кражи. Узнав, кто я такой, губернатор пригласил меня к себе и полушутя-полусерьезно сказал мне: “Как бы мне хотелось, отец Панкратий, видеть перед собою полковника Енача, вот как я вас сейчас вижу перед собою. Я без всякого труда доказал бы ему, что договор киавеннский – ничего не стоящий клочок бумаги, что Франция никогда не вернет вам Вальтеллины и что Испания готова предложить вам совершенно иные и несравненно более выгодные для вас условия. Отец Панкратий, вы сумели вернуть мне пропавший перстень, вот постарайтесь по возможности скорее доставить сюда полковника Енача, потому что вести переговоры я решился бы с ним одним, и вы увидите еще немало чудес на своем веку…”
Я решил довести до вашего сведения об этом удивительном разговоре. Если вы приедете, то я уж позабочусь о том, чтобы, кроме губернатора, вас ни один человек здесь не увидел. Если же вы не можете вырваться, что было бы очень печально, то пришлите доверенность, но с таким человеком, которому вы доверяете как самому себе, если у вас есть такой человек. Простите мне мою нескромность и не медлите.
Молю Господа Бога о благополучии вашем на земле и о спасении вашей души».
Енач слишком хорошо знал умного и осторожного монаха, чтобы усомниться в значении и серьезности его сообщения. Как молния, озаряющая темный лабиринт горных тропинок, осветило внезапно это письмо извилистый путь политической интриги, открывавшийся перед ним. Этот путь опасности и позора был союз с Испанией. Та самая держава, которую он с детства ненавидел всей силой своей души, против которой он позднее боролся пламенно и неустрашимо, которую он всю свою жизнь считал своим смертельным врагом и корыстолюбивую лживую политику которой глубоко презирал, эта самая Испания протягивала ему теперь руку. Он мог, он должен был взять эту руку, без веры в душе, без чувства преданности и благодарности, но лишь за тем, чтобы она освободила его родину из французской петли, а затем… затем он оттолкнет эту руку.
Он решился…
И он медленно пошел большой дорогой обратно в Тузис. Тяжело ему было порывать с прошлым. Он знал, что в нем произойдет раскол и он навсегда утратит душевный покой. Там, по ту сторону Рейна, в Домшлеге, лежала деревушка Шаранс, где отец его, скромный, благочестивый пастор, воспитывал его в строгих понятиях о чести и долге и с детства внушал ему ненависть к лживой и коварной Испании. Недалеко от нее возвышались башни замка Ридберг, где он ночью злодейски убил отца Лукреции, так сердечно относившегося к нему когда-то, и так жестоко отплатил преданной девочке за ее трогательное предупреждение: «Берегись, Георг!» А там, дальше, тихо светились окна одинокой Лукреции…
Но тут мысли его опять приняли другое направление. Он сам ни в коем случае не мог поехать на настойчивый зов Панкратия. Он должен был оставаться при герцоге злым духом в маске преданности, лукавым стражем каждого его движения и всеми силами помешать тому, чтобы измученный болезнью герцог, в конце концов, не вернул бы Ришелье своего фельдмаршальского жезла. Кто же мог вместо него вести переговоры с Сербеллони? Только человек, которому он верил бы как самому себе, но такого человека не было у него. Он опять взглянул на окна замка Ридберг. Неожиданная мысль молнией пробежала в его голове, и после краткого раздумья в нем созрело твердое решение.
Он поспешно зашагал к Тузису. Перед гостиницей Аммана Миллера стояла густая толпа, подавленная и молчаливая. Все давно уже ждали его, и ждали с доброй вестью от герцога. Седой старик вышел ему навстречу с вопросом на устах, давно уже их томившим.
Но Енач не дал ему говорить.
