– Испанские дукаты плыли через ваши руки, – глумился над ним Планта, – и, конечно, превращались в чистейшее золото!
– Прочь, негодяй! Или я сейчас же уложу тебя! – вскрикнул Енач, дрожа всем телом от ярости, и выхватил меч из ножен.
Но Планта уже при его последних словах юркнул за угол.
– Я доложу кому надо в Милане о вашей преданности Испании, – бросил он, выглянув из тени, и исчез.
Едва первые золотые лучи заиграли на верхушках башен Кура, у городских ворот и на улице, ведшей к дому Шпрехера, стал собираться народ. Французские офицеры ехали из города в лагерь, и от выстроенных войск поскакали обратно к герцогу, которого хотели окружить блестящей, достойной его свитой.
По обе стороны улицы, которой должен был проезжать герцог, жители Кура выстроились двумя плотными стенами. Изо всех окон глядели любопытные лица. Весь город хотел еще раз увидать «доброго герцога», проводить его добрыми пожеланиями и искренними слезами.
У самых ворот герцога ждало все местное духовенство, в полном праздничном облачении, в стороне под навесом одного большого дома стояли в черных шелковых платьях жены и дочери именитых граждан. Среди представителей города выделялась своей внушительностью и торжественностью фигура бургомистра Майера. Никогда еще не блестела ярче золотая цепь на груди бургомистра, никогда еще шелковые чулки не облегали так ловко его ноги, и шелковые банты никогда еще не были завязаны так пышно, как в этот день, на его крепких и стройных ногах. Но нервные частые подергивания его обычно спокойного здорового лица и неуверенно блуждающие глаза странно не соответствовали его представительной фигуре и блеску его парадного облачения.
В нескольких шагах от городских ворот на небольшой четырехугольной площади выстроились самые знатные граубюнденские офицеры. Здесь они должны были присоединиться к свите герцога и с почетом проводить его до границы.
Первым выступил навстречу герцогу бургомистр Майер. Седой старик, это был один из виднейших граждан Кура, налил из серебряного кувшина вина в золотой кубок, который бургомистр поднес герцогу. В трогательных взволнованных словах просил он его не отказаться принять от города Кура этот прощальный кубок вина вместе с изъявлениями благодарности и добрыми пожеланиями. Роган поднес кубок губам. Бургомистр в это время собирался с духом – ему предстояло еще произнести речь на французском языке, к которой он долго и усердно готовился.
Бургомистр не был оратором. В городском совете, правда, он всегда очень толково излагал свои деловые соображения и проекты. Но ему не дано было таланта облекать сложные чувства и тонкие, как паутина, мысли в нарядные цветистые одежды красноречия.
Он начал с восхваления храбрости герцога и его государственной мудрости, содействовавших спасению Граубюндена подобно крылатым ангелам-хранителям. Тут он остановился на краю пропасти, из которой герцог извлек Граубюнден. И заговорил несколько быстрей и не совсем внятно о неожиданных стремительных событиях, о неисповедимых путях Господних и благородной душе Людовика XIII. Голос Майера слегка задрожал от волнения и, одолевая логические препоны, он горячо заговорил о том, что возвращение Вальтеллины Граубюндену – бесценная заслуга герцога Рогана. Он один с помощью Бога спас Граубюнден.
– Если бы мы воздвигли вам столько памятников, сколько в стране нашей гор и скал, то и тогда мы не сумели бы выразить вам всей нашей благодарности. И если бы каждая из наших гор стала памятником…
Но тут оратор замолк и сам превратился в каменную статую.
Запоздавший всадник выскочил из боковой улицы, и офицеры изумленно вытянулись на своих вздыбившихся конях. Георга Енача никто не ждал.
Но он явился и стоял один посреди опустевшей вокруг него площади.
Лекк, едва сдерживая своего коня, метнул в сторону Енача яростный взгляд. Герцог с вежливым вниманием смотрел на бургомистра. Но, увидев перед собою так некстати явившегося Енача и уловив негодующий взгляд барона Лекка, бургомистр утратил нить своей речи. Его косые испуганные глаза быстро замигали, и он растерянно продолжал:
– …И если бы в Граубюндене каждая гора превратилась в памятник и каждый памятник в гору, и каждая…
– Благодарю вас, дорогой бургомистр, – ласково прервал его герцог и, обращаясь к граубюнденским офицерам, спокойно добавил: – Не провожайте меня, господа. Совершенно достаточно будет, если один из вас будет присутствовать при нашем переходе через границу. Граф Траверс, не угодно ли вам проводить нас?
Молодой человек с тихим, смуглым и тонким лицом благодарно кивнул головой и подъехал к герцогу.
– Храни вас Бог, господа, и ваш милый город! – крикнул герцог, прикоснулся рукой к шляпе и галопом выехал из городских ворот в зеленые весенние поля.
Старый барон Лекк остался последним.
Внезапно пришпорив коня, он в один скачок очутился подле Георга Енача, быстро вынул из кармана пистолет и крикнул:
– Так поступают с изменником!
Щелкнул курок, блеснул огонек. Но пистолет дал осечку.
