Угол комнаты заполняла большая великолепная кафельная печь. Между нежно раскрашенными ангелами и гирляндами фруктов проходила здесь вся история праотца Авраама. Библейские сцены выведены были по белым изразцам в лиловых, желтых и голубых тонах и пояснялись тщательно выписанными под ними изречениями.
За столом сидели теперь только три человека. Младшие члены семьи, скромно сидевшие в конце стола, уже ушли в другие комнаты. На почетном месте между хозяином дома и его белокурой дочерью сидел цюрихский бургомистр Генрих Вазер. Он должен был присутствовать на торжественном вручении совету мирного договора в качестве представителя от республики Цюрих и по этому поводу восседал за столом в полном парадном облачении и с золотой цепью бургомистра на груди. Он без всяких домогательств достиг высокого положения. Самая почетная в республике должность предоставлена была ему с признательностью, в награду за его неисчислимые заслуги перед городом Цюрихом. Он был тогда в расцвете сил. Ему шел уже четвертый десяток, но лицо его еще дышало молодостью и свежестью, хотя черты и утратили прежнюю грациозную подвижность. От него веяло теперь спокойной уверенностью, благодушием и умом.
Он был в приподнятом настроении в этот день и с трудом скрывал свое волнение, когда разговаривал со своей соседкой, которой уделял особое ласковое внимание. Его неотразимо привлекала эта детская головка на нежной шейке, которую чудесно оттеняло голубое платье с воротником из старинных голландских кружев. Мягкие очертания ее светлого личика, тихий свет, струившийся из ее глаз, опушенных длинными ресницами, и вьющиеся белокурые волосы умиротворяюще действовали на душу и напоминали ему серебряную луну, отражающуюся в прозрачных водах Цюрихского озера.
Доктор Шпрехер не без удовольствия наблюдал назревавшее на его глазах семейное событие, хотя он в силу своего желчного темперамента и не склонен был к подмывающим радостям. Мысли его в этот час блуждали далеко. Вазер перед обедом сообщил ему по секрету печальную весть, которой не хотел преждевременно омрачать настроение юной Амантии. Весть о смерти герцога Рогана. В Цюрихе получена была немецкая газета с трогательным описанием его кончины. Вазер привез эту газету своему ученому другу.
Доктора Шпрехера волновала также мысль об ожидавшемся с минуты на минуту прибытии в Кур триумфатора, которого он никогда не выносил и которому он не мог простить того, что дом Шпрехера – оплот чести, как он говорил, – осквернен был его предательством.
Но, словно догадываясь смутно о тайных мыслях отца и гостя, Амантия почти не переставала говорить о добром герцоге Генрихе Рогане и раза два помянула также добрым словом и его юного адъютанта. Но Вазер не был высокого мнения о своем земляке. Он даже не без резкости отозвался о его заносчивости, о его злых шутках и сомнительных проказах, которыми он сумел восстановить против себя всех почетных и заслуженных граждан Цюриха.
– Я больше всего ценила в поручике Вертмиллере его преданность благородному герцогу, – сконфуженно возразила Амантия. – В этом отношении он очень выгодно отличался от этого предателя Георга Енача, который, несмотря на свою подкупающую как будто искренность, всегда казался мне каким-то исчадием ада.
– Это очень сложный характер, к которому надо подходить с большой осторожностью, – ответил цюрихский бургомистр и, переходя в серьезный грустный тон, обратился к доктору Шпрехеру: – Надо отдать справедливость Георгу Еначу – своей великой любовью к родине он превзошел всех величайших своих современников. С тех пор как я его знаю, она немолчно билась в нем, как и его сердце. И только эта любовь дает ключ к его многосложной душе. Правда, он принес ей жертвы, которых средний порядочный человек не решился бы взвалить на свою совесть. Но, – медленно и тихо продолжал он, – разве это не счастье для нас, честных государственных деятелей, что необходимые ради спасения отечества деяния немыслимы для чистых рук и выполняются стоящими вне закона гениями, которых может судить лишь один всемогущий и всеведущий Бог? Потому что и они лишь орудие в Его руках. И пути Господни неисповедимы.
– Увы, эти слова поддаются самым произвольным толкованиям, которые могут привести к самым печальным заблуждениям. Подумайте, как легко такой человек, не считающийся ни с божескими, ни с человеческими законами, ни с велениями совести и увлекаемый своими страстями, как бурей, как легко такой человек может разрушить дело своих же рук. Знаете, до чего дошел этот Георг Енач? Я знаю из достовернейших источников, что во время переговоров в Милане он грозил как сумасшедший торговавшемуся с ним герцогу Сербеллони, что позовет опять в Граубюнден французов и что с целью расположить в свою пользу духовника испанского короля он отрекся от своей религии.
– Прости его, Господи! – с неподдельным испугом проговорил Вазер.
