Неужели он дерзнет заехать в Ридберг и людям на потеху повезти и ее в своем триумфальном шествии как самую драгоценную свою добычу? Но нет, он ехал впереди. Она увидела сквозь поредевший в одном месте туман его великолепного коня в сверкавшей сбруе, и когда лошадь заплясала под ним, она уловила его взметнувшуюся кверху руку, она поняла, что это означает привет ей.
Туман поредел, и пошел густой дождь. И тогда она увидела несколько всадников, подъезжавших влажными лугами к замку. Это был ее двоюродный брат Рудольф Планта в сопровождении многочисленной вооруженной свиты. Большинство его спутников были сомнительного, нетрезвого вида. Одного из них, богатырского сложения, рыжеволосого, Лукреция тотчас узнала – это был известный своей сказочной физической силой драчун, сын содержателя гостиницы в Шплюгене. Он укрылся от дождя медвежьей шкурой, напялил на себя голову убитого медведя, из-за которой напоминал не то чудовище из сказки, не то человека-зверя.
Лукреция приказала поместить этих странных гостей во флигеле и там же накормить их. Незваного кузена она приняла лишь за ужином, который обыкновенно разделяла с ней и прислуга. Обязанности дворецкого исполнял старый Лукка.
Когда ужин кончился и прислуга удалилась, Рудольф изъявил желание переговорить с Лукрецией и остался в комнате, где Лукка по знаку хозяйки начал медлительно убирать со стола.
Присутствие Лукки, однако, не помешало ему завести с нею разговор в угрожающем тоне. Он поставил ей на вид, что ему известно, кто оказал в Милане первую услугу новому тирану Граубюндена, который завтра совершит свой торжественный въезд в Кур.
– Я на всем пути скрещивался с пышной свитой этого кутилы и с его бешеными лошадьми, – сказал он с завистью. – В Шплюгене мне пришлось уступить ему дорогу, чтобы только не слышать насмешек уличных мальчишек над бедностью Планта.
Лукреция гордо подтвердила, что именно по поручению Енача ездила в Милан.
Тогда Рудольф осмелел и стал укорять ее за ее преданность Еначу.
– Пора покончить с ним! – кричал он. – Обманутых и обиженных, так же, как и я, жаждущих его крови, теперь хоть отбавляй. У него столько же врагов в Испании, сколько и во Франции. Ты позорно пренебрегаешь своим долгом мести, Лукреция, ты недостойна своего отца. Надо прикончить его, и чем скорей, тем лучше. Убийца Помпеуса Планта не имеет права на расположение его дочери. На мне лежит обязанность восстановить честь нашего рода. Как только изменник будет убит, я поведу тебя к венцу. Я не допущу, чтобы наследства Планта коснулась нечестивая рука.
Лукреция не отвечала. Но Лукка, слыша, каким тоном говорят с его хозяйкой, со сжатыми кулаками подошел к ней. Лукреция стояла перед своим оскорбителем бледная как полотно, с плотно сжатыми губами.
– О, ты отлично знаешь, что каждое твое слово – ложь! – простонала она и наконец вышла из комнаты.
Прежде чем она заперлась в своей комнате, она послала в монастырь за отцом Панкратием. Но посланный вернулся с ответом от сестры Перпетуи, сообщавшей, что патера позвали в Альмен и вряд ли его отпустят оттуда в такую бурную ночь. Его можно было ждать только к утру.
Лукреция осталась одна в своей комнате. Она подошла к окну и, прижавшись лицом к стеклу, долго смотрела в темную ночь.
Ветер затих, но небо было беззвездно. Тяжелые низко нависшие тучи закрывали месяц и лишь временами пропускали бледный тонкий луч. Горы и облака грудились в черные громады. Полночь пробило на башне. Лукреция все сидела у окна и с тоской в душе прислушивалась к глухому шуму Рейна. Она думала о том, в какое безысходное горе вылилась ее жизнь. Но скорбь об отце, печаль о погибшей молодости, страх одиночества и неизвестного будущего поглощались острой болью хватавшего ее за сердце упрека: она, Лукреция, недостойна своего отца. Она не отомстила за него. Но не может ли она еще теперь сбросить с своей души это бремя? Нет. Она чувствовала, что она слишком слаба для этого, и сознавала, что не желает быть сильной.
Ей одной принадлежало право мести, и она не воспользовалась им. Но мысль, что другой может отнять у нее это право, приводила ее в негодование. Впрочем, она и теперь не верила, что Рудольф, в этой злобной вспышке обнаживший всю ничтожность своей трусливой душонки, способен осуществить свои угрозы.
Никогда эта змея не отважится подняться до ее гордого орла. И она содрогнулась перед двойственностью своих чувств, перед своим бессилием разжигать в себе прежнюю жажду мести и перед снедавшей ее ревностью к тому, кто мог предвосхитить ее обязанность.
Единственным выходом из этой мучительной борьбы было отречение от мира. За стенами монастыря она обретет покой. Она отречется от всех своих владений, пожертвует своей гордой все еще не заглушенной любовью, откажется от долга, как святыня, лелеянной мести. За стенами монастыря она будет ограждена как от преступных домоганий Георга, так и от корыстолюбивых происков Рудольфа.
