В замке стояла глубокая тишина. Огни в деревнях давно погасли. Только из Казиса, с той стороны Рейна, плыло бледное отражение света. Это в монастырской церкви уже служили раннюю обедню. Там ждала ее мирная обитель, и она решила не медлить дольше и перешагнуть последний порог. Она подлила масла в угасавшую лампу и принялась приводить в порядок свои бумаги. Она отказала все свои владения монастырю и, отметив на бумаге последние распоряжения, не раздеваясь прилегла отдохнуть. Она решила не выходить из своей комнаты до прихода отца Панкратия.
К утру опять яростно зашумел и загудел фен. Так он, по рассказам старого слуги, бушевал и в ту ночь, когда был убит ее отец. Она задремала и, вздрагивая, поминутно просыпалась от стонов бешеного ветра.
Ей приснился жуткий сон. Она видела своего отца. Он лежал во всю длину, окровавленный, и она, рыдая, хотела броситься к нему, но тело вдруг исчезло. Она очутилась одна с красным от крови топором в руках и слышала, как быстро отъезжали от замка убийцы ее отца. Под новым порывом ветра задрожали и зазвенели окна ее комнаты. Лукреция проснулась…
Она услышала цоканье копыт во дворе и шум отворяемых ворот. Подбежав к окну, она увидела двух всадников, быстро отъезжавших от замка. В одном из них она узнала Рудольфа. Она изумилась и велела позвать к ней Лукку. Но его уже не было в замке. Он уехал из Кур с Рудольфом, спутникам же его, по словам прислуги, приказано выехать поздней и в полдень ждать Рудольфа в погребе «Пыльная хижина».
То, что верный Лукка после вчерашней сцены уехал с Рудольфом, то, что он отлучился, не спросясь, чего никогда еще не бывало, показалось странным Лукреции и исполнило ее самых тягостных предчувствий. Она пошла в его комнату и открыла деревянный сундук, в котором он упорно и благоговейно хранил топор, поразивший ее отца. К досаде старика, она ни разу не решилась взглянуть на этот топор. Сундук был пуст. Лукреция побледнела. У нее отняли оружие, обагренное кровью ее отца. Месть, на которую она одна имеет право, сегодня еще выполнена будет руками труса или руками слуги. Кровь Планта заклокотала в ней. Такого гнусного посягательства на ее право она не допустит. Она не думала в эту минуту о задуманном минувшей ночью отречении. Сегодня, говорила она себе, она еще хозяйка Ридберга, сегодня она еще наследница своего отца и должна выполнить свои обязанности до конца. А завтра – что будет, то будет. Там, по ту сторону Рейна, ждало ее тихое кладбище, монастырь в Казисе.
Она вглядывалась в серую мглистую даль, не идет ли наконец отец Панкратий. Она хотела передать ему написанные ею ночью и запечатанные документы. Но проходили часы, а его все не было. Уехали и спутники Рудольфа. Тогда она тоже велела подать себе лошадь и в сопровождении сына Лукки поехала в Кур. Она ехала к Георгу предупредить его и спасти или убить чистыми, праведными руками. «Георг принадлежит мне!» – говорила она себе.
Уже в полдень пришел в Ридберг отец Панкратий и с ужасом узнал о приезде Рудольфа и о том, что Лукреция рано утром уехала в Кур. Одна из служанок по поручению Лукреции провела его в башенную комнату, где он нашел в полном порядке дарственные записи и письменное заявление Лукреции Планта о том, что она отрекается от мира и принимает святой постриг в монастыре в Казисе.
Монах задумчиво и печально стоял перед этими знаками мучительно завершенной душевной борьбы. Решение Лукреции радовало его меньше, чем этого надо было ждать от верного сына святой церкви. Его беспокоила поездка Лукреции в Кур. Он знал, что его духовная дочь в затруднительных случаях не находила выходов, подсказываемых другим людям обыденной житейской мудростью, он знал, что неразрушимая давняя любовь Лукреции тесно переплеталась с внезапно вонзившимся в душу ее чувством и что она способна была страстно и безудержно преследовать овладевшую ею мысль. Его неоднократно поражало, как просто она относилась к вещам, казавшимся другим неслыханными и опасными, и с какой непринужденной смелостью она делала то, на что никогда бы не решились другие женщины на ее месте.
В это самое время доктор Фортунат Шпрехер сидел в своем доме в Куре с почетным гостем за празднично накрытым столом. Оживление, царившее за столом, и солидная роскошь обстановки приятно противоречили с ненастьем за окнами, где ураган сметал с крыш таявший снег и с бессильной яростью рвал золоченые железные решетки, выступавшими вперед корзинками защищавшие окна из целого дорогого стекла.
Стол, заставленный серебром и венецианскими кубками, занимал середину обширной комнаты.
Но самым ценным украшением этой уютной, располагавшей к задушевной беседе комнаты была покрытая художественной резьбой художественная обшивка стен, разделенных коринфскими колоннами на правильные четырехугольники. Верхний карниз поддерживали кариатиды. Фриз изображал сцены охоты со стрелками, гончими и сказочными животными. Этот художественный фриз составлял гордость доктора Шпрехера. На выложенном тоже ореховым деревом потолке вырезаны были гербы рода Шпрехер фон Бернегг.
