– Да, я знаю одну историю, – ответила она, – которую стоит рассказать после вашей, потому что речь в ней также идет о монахе и о мертвеце. Не угодно ли вам ее выслушать?
Однажды некий кордельер из Блере[252], что в Турени, был приглашен в деревушку Сен-Мартен-ле-Бо для чтения рождественских и следующих за ними великопостных проповедей. Будучи празднословнее любого книжного червя, он, не зная порой, чем заполнить положенные ему часы, принимался рассказывать всякие побасенки, чего славные жители деревни отнюдь не одобряли. И вот, разглагольствуя как-то в Великий четверг о пасхальном агнце, съедаемом ночью, он увидел, что в церкви присутствуют прелестные и нарядные молодые дамы из Амбуаза, приехавшие провести пасхальные дни в деревне, и ему захотелось с ними поразвлечься. Осведомившись, знают ли они, как следует есть ночью сырое мясо, он заявил, что научит их этому. Находившиеся в церкви молодые люди, которые прибыли из Амбуаза вместе со своими женами, сестрами и племянницами и не ведали о веселом нраве монаха, пришли в возмущение. Однако, послушав еще, они принялись хохотать, особенно после того, как он заявил, что пасхального агнца следует есть, препоясав чресла, с ногами в башмаках и с рукой на палке. Видя, что слушатели смеются, и догадываясь почему, кордельер тут же поправился:
– То есть с башмаками в ногах и с палкой в руке. Это ведь что в лоб, что по лбу – разве не так?
Сами понимаете, какой тут поднялся смех. Увидев, что не выдержали даже дамы, монах рассказал им еще кое-что забавное. Наконец, чувствуя, что время его на исходе, и желая, чтобы дамы удалились из церкви вполне им довольные, он проговорил:
– Милые мои дамочки, болтая в очередной раз с кумушками, вы непременно станете удивляться: что это за молодчина-монах, говоривший такие смелые речи? Откуда взялся такой весельчак? Я отвечу вам, дамочки, удивляться тут нечему: ведь я анжуец, прошу любить и жаловать.
Этими словами он и закончил свою проповедь, после которой его слушатели были настроены скорее смеяться дурацким шуткам, нежели плакать о страстях Господа нашего, воспоминаниям о коих и были посвящены те дни. Праздничные проповеди кордельера проходили с неменьшим успехом. Вам, должно быть, хорошо известно, что все эти монахи никогда не упустят случая выпросить праздничное подаяние, причем берут его не только пасхальными яйцами, но и многим другим – бельем, пряжей, колбасами, ветчинами, иными копченостями и прочим; вот и наш герой во вторник на Светлой неделе, сделав своей пастве ряд назиданий, в коих у этой братии никогда не бывает недостатка, заявил:
– Милые мои дамы, я крайне признателен вам за щедрость, которую вы проявили к нашему бедному монастырю, но должен сказать, что вы не учли имеющихся у нас потребностей и одарили главным образом колбасами, а их у нас и без того предостаточно; наш монастырь, слава богу, просто нафарширован ими. Что мы станем делать с такою прорвой колбас? Поэтому, дамочки, мне кажется, что ежели среди наших колбас вы разложите свои окорока, это будет поистине славный дар!
После чего он стал заканчивать проповедь и, как бы удивляясь всеобщему возмущению, вызванному его грубыми речами, сказал:
– Ну, господа и дамы из Сен-Мартена, вы меня поражаете! Возмущаетесь по пустякам, без всякого на то повода, и повсюду ославляете меня, говоря: «Вот так штука! Кто бы мог подумать, что сей достойный отец обрюхатит дочку своей хозяйки?» Эка невидаль – монах обрюхатил девку! Вот если б девка обрюхатила монаха – это было бы и впрямь достойно удивления!
– Вот, благородные дамы, какими изысканными кушаньями кормил сей добрый пастырь свою паству. Да к тому же он был так нагл, что, согрешив, нимало этим не смутился, а продолжал свои россказни прямо с кафедры – места, откуда должны звучать лишь слова наставления ближнему и в первую очередь хвалы Господу.
– Да уж, – согласился Сафредан, – это и впрямь всем монахам монах. Едва ли не в той же степени мне нравился брат Анжибо[253], на которого сыпались все шутки, что в ходу в любой честной компании.
– Не вижу ничего забавного в подобных выходках, – заметила Уазиль, – особенно когда на них пускаются в таком месте.
– Не скажите, моя милая, – возразила Номерфида. – В те времена, а это было не так уж давно, городские простаки, да и многие деревенские, считавшие себя остроумнее прочих, предпочитали подобных проповедников тем, кто просто толковал Святое Евангелие.
