Здесь налицо попытка режиссера связать прошлое время с тем, что происходило на его глазах. Однако связь эта слишком эфемерна и надуманна. А все потому, что между Сталиным и Горбачевым, а потом и Ельциным, не хватает самого важного звена. Алчность и лицемерие пышным цветом расцвели именно в эпоху Брежнева, в так называемый «застой», когда в тихом омуте делались темные дела, а будущие идеологи и олигархи готовились к тому, чтобы разорить страну. Так что извините, но как-то не срастается. Можно сколько угодно обличать товарища Сталина и его соратников, но это как заезженная пластинка – все что-то воет об одном, а нам от этого не холодно, не жарко. Причины наших неудач совсем в другом.
Немудрено, что на кинофестивале в Каннах этот фильм не поняли. Мало сказать – не поняли, еще и освистали. Зрители хлопали откидными сиденьями, покидая зал, а критики камня на камне от фильма не оставили, потрясенные его мрачной атмосферой. Это был провал! Во всяком случае, все тогда это сознавали и даже смогли бы популярно объяснить, почему с таким творением нельзя появляться ни в Венеции, ни в Каннах.
И вдруг все внезапно изменилось. Что там у них произошло, остается лишь гадать. То ли разруха виновата в головах, то ли наш дефолт подействовал, и картину из России пожалеть решили. Или же, наконец, нашелся тот богатый спонсор, который все всем объяснил. Я тут припомнил богатого дядюшку Германа из Соединенных Штатов… Впрочем, картину финансировали в основном французы.
Но все эти предположения как бы между прочим. На самом деле критикам потребовалось время, чтобы все обмозговать и отыскать смысл в этой необычной киноленте. И вот дошло даже до того, что знаменитый журнал Les cahiers du cinema включил эту кинокартину в список 50 лучших фильмов за последние полвека. Что тут скажешь, чудеса, и только! Неужели европейцы такие тугодумы?
В России же к картине было иное отношение. Несмотря на то что Владимир Путин наградил своего земляка президентской премией, в прессе самый мягкий отзыв о фильме был таков: эта гора родила мышь. Кто-то объяснял неудачу тем, что изнасилование генерала на экране есть не что иное, как изнасилование зрителя, «от которого требуют идентификации, требуют превратить визуальный ужас в собственный внутренний опыт». Кто-то настаивал, что для понимания картины нужны другие законы восприятия, иная система ценностей. Может быть, и так…
Я не берусь судить о художественных достоинствах этого фильма Алексея Германа. В конце концов, если отмечен премиями, какой смысл теперь на эту тему рассуждать? Но вот какой возникает у меня вопрос. Зачем столь натуралистически показывать ужасы сталинской эпохи? Возможно, Герман пытался показать глубину падения человека, переступившего ту грань, которая отделяет мыслящего индивида от омерзительного зверя. Но дело в том, что дна у этой пропасти не было и нет. И вот представим себе, что началось соревнование – кто более отвратительную сцену покажет на экране. Можно понять в этом смысле создателей американского кино – но там во главу угла поставлен коммерческий успех. Здесь вроде бы об этом речи не было…
Да, жизнь под пятой НКВД для многих превратилась в кошмар. Одна знакомая рассказывала мне, что в детстве пряталась под кроватью, если в их коммунальную квартиру приходили люди в темных плащах и в галифе. А началось все после того, как арестовали их соседа-еврея. Потом были обыски, допросы, даже устроили засаду в его комнате… Могу представить, как тяжело пережить такое в раннем детстве. А уж самим репрессированным как досталось! Однако тайная полиция, карательные органы даже в цивилизованной стране нередко действуют вопреки закону – достаточно вспомнить пытки заключенных в Абу-Грейбе, в Гуантанамо или в секретных тюрьмах ЦРУ в Европе. Естественно, это не оправдывает сталинский режим, однако хотелось бы разобраться не в очевидных проявлениях его, как в этом фильме, а в причинах. Хотя чувство страха и омерзения после просмотра такого фильма может вытеснить желание понять, почему все так произошло.
Уместно в связи с этим привести слова Сокурова:
«Два года назад, когда мне вручали в Венеции премию имени Робера Брессона, я обратился к руководителям международных кинофестивалей класса «А» – Каннского, Венецианского, Берлинского: прекратите поддерживать кино, где существует насилие! Не допускайте фильмы с такими сценами ни в конкурсные, ни в параллельные программы фестивалей! Вы думаете, хоть какая-то реакция была? Никакой. А ведь там собралось огромное количество всяких представительных людей, церемония была очень акцентированная, пафосная. И – никакой реакции на мой призыв! И это в демократической среде, где мыслят в категориях общечеловеческих ценностей!»
