Крупные миграционные движения редко протекают бескровно, разве что иммигранты поселяются на необжитой территории. Но таких территорий уже не осталось из-за стремительного роста населения. Сегодня невозможно и на самую малость уменьшить проблему населения Африки или Ближнего Востока, даже приняв в Европу 100 или 200 млн мигрантов. «Ключевой проблемой будущего остаётся прирост населения. Чтобы не нарушить равновесие в мире, каждый народ должен соизмерять своё население с несущей ёмкостью собственной страны. В перенаселённом мире размножение не может быть аргументом для захвата чужих земель»{314}. К справедливому утверждению Иренея Эйбл-Эйбесфельдта можно добавить ещё одно: а также естественное сокращение населения в стране или группе стран не может быть основанием для морального или политического оправдания иммиграции и захвата этих земель. Территориальный принцип — неприкосновенная составная часть государственного суверенитета, и его соблюдение выполняет миротворческую функцию.
В глобализированном мире капитал и товары могут перемещаться свободно, но совершенно немыслимо, чтобы это правило распространялось и на рабочую силу, ибо к ней привязаны семьи, общества и народы. В конечном счёте, рабочая миграция 1960-х гг. привела в движение новое европейское переселение народов, от последствий которого мы страдаем. Сегодня мы знаем, что перемещаться должны фабрики и услуги, но не люди. Западной Европе, которая стареет и сокращается, этого не пережить и в своей культурной субстанции. Географические и культурные границы Европы совершенно чётко проходят по Босфору, а не по турецкой границе с Ираком и Ираном, как можно заключить, заглянув во многие статистические справочники.
После Второй мировой войны четыре зоны оккупации, на которые был поделён остаток Германии, приняли около 14 млн беженцев и изгнанников из областей немецких поселений на востоке и бывших территорий Германии восточнее Одера и Нейсе. На востоке граница немецкоговорящих областей в 1950 г. вернулась приблизительно туда, где она проходила за 800 лет до этого.
Соотечественники быстро интегрировались в бурно растущую западногерманскую экономику, однако с начала 1960-х гг. их уже не хватало, чтобы покрыть всю потребность экономики в рабочей силе: с конца 1950-х гг. до 1973 г. (прекращение вербовки) Федеративная Республика Германия приняла к себе миллионы «гастарбайтеров». К моменту «прекращения вербовки» в 1973 г. их число составляло около 2,6 млн. Уже с конца 1960-х гг. многим гастарбайтерам было позволено забрать к себе семьи. Правда, здесь модели поведения были весьма различны. Так, из 2 млн итальянских гастарбайтеров, нанятых до 1973 г., большинство через несколько лет вернулись на родину. Сегодня в Германии живёт около 550 тыс. итальянцев. А из 750 тыс. турок, которые тоже были наняты до 1973 г., большинство остались в Германии и перевезли к себе семьи. Сегодня в Германии живёт около 3 млн человек турецкого происхождения. Их доля в рождаемости в два раза выше, чем их доля в населении, и она продолжает увеличиваться.
Приток мигрантов из Восточной и Южной Европы вот уже несколько лет как утих. Южноевропейские иммигранты хорошо интегрируются, если решают остаться в Германии. Почти 4 млн въехавших переселенцев из бывшего Советского Союза после начальных трудностей очень хорошо прогрессируют в интеграции, их успехи в образовании выше среднего. То же самое касается других мигрантов из восточноевропейских стран. Они по-настоящему обогатили рынок труда и оживили образование.
С сегодняшней точки зрения поток гастарбайтеров в 1960-е и 1970-е гг. был гигантской ошибкой: рабочие в основном вербовались на производства, которые были умирающими. Это замедлило неотвратимые структурные изменения и на время заслонило тревожную ситуацию с сокращением рождаемости в Германии. Последствия же только отсрочились притоком мигрантов, но не устранились им. А именно: если коэффициент рождаемости мигрантов со временем сравняется с низким немецким коэффициентом рождаемости, то ничего не изменится в той основной проблеме, что поколение внуков всегда по численности вдвое меньше поколения дедов, так и происходит при коэффициенте фертильности 1,4. Вместе с тем это означает, что через четыре поколения население сократится на три четверти и половина его будет старше 50 лет. Социальная и экономическая жизнь должна быть организована в таких условиях совершенно иначе. Если же коэффициент рождаемости мигрантов надолго останется выше, чем у автохтонного населения, то государство и общество за несколько поколений перейдёт к мигрантам. Тем самым был бы опровергнут аргумент, что низкий немецкий коэффициент рождаемости является якобы предопределённым последствием модернизации, ибо если бы это было верно, то и мигранты не могли бы долго иметь высокий коэффициент рождаемости.
