Саптер вновь подбежал к хозяину, но на этот раз Арбедалочик не стал делать любимцу замечания. Нежно потрепал за ушком, чуть подтолкнул, направляя собачку в новое путешествие по кабинету, после чего негромко спросил:
— Сведения точные?
— У меня есть люди в его окружении, — самодовольно сообщил Кучирг. — Завтра Махим отправляется в Убинур, говорит, что хочет лично поддержать войска и моряков. Но мои информаторы уверены, что в Убинуре Махим сядет на цеппель.
— Его нельзя отпускать, — хмуро бросил Селтих.
— Что же делать? — поинтересовался Абедалоф.
— Арестовать!
— Арестовать!
Относительно судьбы бывшего консула мнение Кучирга и Селтиха оказалось на удивление единодушным.
Брови Абедалофа поползли вверх, и консулу пришлось объяснить:
— У Махима много сторонников.
— Опасаетесь мятежа?
— Всё может быть, — неопределённо ответил Кучирг.
— В Линегарте Махим под контролем, — прямо высказался Селтих. — А что он задумает, оказавшись на другой планете, никому не известно. — Пауза. — И какие друзья у него появятся.
Рассорившись с Компанией и потеряв государственный пост, Махим вёл себя тихо, но Арбедалочик прекрасно понимал, что бывший консул, любимец простого люда, обладает колоссальным влиянием на приотцев и способен доставить Компании много неприятностей.
— Махим опасен, — закончил Кучирг.
И Абедалоф согласился:
— Вы правы, консул.
— Арестуем его сегодня же, — деловито предложил Селтих.
— Обвинение?
— Государственная измена.
— Доказательства?
— Придумаем.
— Вы помните, чем закончилась прошлая попытка заключить Махима в тюрьму по придуманным доказательствам? — вежливо поинтересовался Арбедалочик.
Кучирг и Селтих помрачнели.
Любимец народа, и этим всё сказано. Махим ворвался в большую политику при помощи профсоюзов, и естественное желание капиталистов убрать нахального выскочку наткнулось на ожесточённое сопротивление: в стачках и забастовках встала вся Приота. Посадив Арбора в тюрьму, тогдашние власти сами открыли ему дорогу в консульское кресло, и Абедалоф не желал повторять ошибку предшественников.
— Как Махим собирается добраться до порта?
— На убинурском скором.
— Отлично. Я отправлю на перехват своих людей, они войдут в поезд и убьют Махима. А журналисты представят его смерть как ещё одно зверство ушерцев.
— Хороший замысел, — протянул Кучирг.
— Других у меня не бывает, — хмыкнул Арбедалочик. — Слово скаута. — Он помолчал и негромко добавил: — Кроме того, я хочу проверить одно подозрение.
— Какое?
— Не важно, — опомнился директор-распорядитель. И наклонился: — Эбни, красавчик, иди ко мне.
Пёсик, успевший наделать дополнительную лужу у письменного стола командующего, послушно потрусил к хозяину.
— Почему бы вашим людям сразу не сесть в поезд? — осведомился Селтих, кисло глядя на полосатую псину.
— Всё должно выглядеть идеально, — объяснил Абедалоф. — Мы организуем свидетелей, которые покажут, что убийцы сели на поезд в месте, наиболее удобном для проникновения ушерских диверсантов. И мы, таким образом, одним ударом убьём двух зайцев: избавимся от Махима и вываляем в грязи ушерцев.
— С Махимом будут телохранители, — сообщил Кучирг. — Не меньше четырёх человек.
— Хоть четверо, хоть сорок, — улыбнулся Арбедалочик, нежно поглаживая саптера. — Моим ребятам всё равно.
"Нет, не всё равно: двое лучше троих. Трое всё-таки мешают друг другу, частенько не способны разобраться, что делать, каждый торопится урвать побольше, лезет вперёд, и получается бардак… В буквальном смысле слова. А двое — в самый раз".
Орнелла Григ лежала на спине, подложив под голову левую руку, и лениво разглядывала отражённую в зеркале постель: подушки у изголовья, подушки в ногах, одеяло на полу, а его роль играют простыни. Лежащий слева Гленн завернулся с головой, то ли любит тепло, то ли армейская привычка — не важно. Пристроившийся справа Керк прикрыл только чресла, а сам разметался, благо размеры гигантской кровати позволяли, и радостно похрапывал. Керк молодец, гораздо крепче Гленна, последний час отрабатывал в одиночку.
Орнелла улыбнулась.
Проснувшись, она ещё не шевелилась, но, несмотря на это, чувствовала легкую боль внизу. Вчера Гленн с Керком были жесткими, но она сама того хотела, сама выбрала в баре двух крепких жлобов, так что боль была ожидаемой и даже приятной. К ней она стремилась. Вчера она была плохой девочкой, и её долго наказывали, по очереди и одновременно, спереди и сзади, распаляясь всё больше и больше требуя. В какие-то минуты — почти насилуя, доводя до исступления. Три бутылки бедовки выхлебали, как воду, спать завалились почти в пять, но никакого похмелья, никакой усталости… Только немного болит внизу…
Ещё одна улыбка.
"Я не ошиблась".
