Он понимает, что пытается сделать Адам, что малейшая ошибка превратит экипажи погибающих "Бёллеров" в обугленные головешки, и не выдерживает. Водитель боится не за себя — за друзей, и это хорошо.
— Я знаю, — отзывается Сантеро. Негромко отзывается, и слова едва долетают из-под респиратора. — Товьсь!
Стрелка манометра бежит вправо, "Доннеры" в ста шагах от "Бёллеров" и "Клоро".
"Они собрались их таранить?"
— Огонь!
И "Азунды" выстроили в утреннем небе две оранжевые радуги.
Нет ничего хуже, чем заживо сгореть в бронетяге, — это страшный сон любого солдата, любого офицера. "Алдар" жёсток — или внутрь лезет, тогда все заканчивается быстро, или раскаляет броню, заставляя кипеть даже королевский уксус. "Алдар" наводит страх, а вопли из горящего бронетяга — ужас.
Экипаж четвёртого номера визжит. А может, уже молчит, но Хильдер всё равно слышит визг умирающих бойцов и орёт:
— Огонь по "Азундам"!
Но летят ещё дуги, и второй номер захлёбывается в огне. Останавливается, люки распахиваются, и обожжённые, орущие люди выскакивают из раскалённого чрева машины. Люди мечтают спастись, но их режут "Гаттасы" с ушерских бронетягов и карабины кирасиров.
Пощады не будет.
И третий номер сдаёт назад.
— Куда?!
Хильдер орёт, но его водитель повторяет тот же манёвр: резко разворачивается и начинает судорожно набирать скорость, стараясь как можно быстрее уйти из страшной ловушки. Без приказа разворачивается, но Хильдер не мешает. Он плачет и не мешает. И не оглядывается, не желает смотреть, как догорают его люди. Трудно, невыносимо трудно смотреть смерти в лицо, когда она дышит в затылок.
Хильдер хочет жить.
Чтобы убивать.
Чтобы мстить.
Третий номер получает своё на самой вершине холма. Сантеро помчался за удирающими землеройками, ударил на ходу и не промахнулся, превратив ещё один бронетяг в костёр. Сантеро не хотел, чтобы "Доннеры" вернулись, потому что два "Доннера" — ещё сила, вот и погнался.
Сантеро стал героем.
А Хильдер ушёл. И не оглядывался, не отъехав от проклятого Змеиного моста на две лиги.
— Кажется, на втором этаже тоже стреляют, — светским тоном замечает Спичка.
— Кажется, — легко соглашается Шиллер.
— А тебе не кажется, что в люксах шумно?
— Мне кажется, что нам слишком много кажется.
— Ещё как!
И мужчины весело смеются. Они профессионалы, они прекрасно понимают, что им скоро в бой, и позволяют себе несколько секунд отдыха. Расслабляются шутками, чтобы вновь сосредоточиться на драке.
Взрывом, который вынес дверь, убило горничную. Затем погиб проводник, сдуру решивший ударить Спичку бутылкой, — он получил две пули в грудь, и пассажиров люкса — пожилую пару — пришлось пристрелить за компанию, поскольку диверсантам строго-настрого запретили оставлять свидетелей. Затем они заглянули во все оставшиеся помещения, убили вторую горничную и вышли в коридор поболтать.
— Судя по всему, Махима тут нет.
— Зайдём в тыл. — Шиллер ткнул пальцем в потолок.
— Ты читаешь мои мысли.
Диверсанты кивнули друг другу и бросились в конец вагона, на площадку, с которой вела лестница на второй уровень.
— Вы слышите?! Помпилио! Очнитесь!!
Сознание возвращается лениво. Оно предпочитает туман, хочет неспешно плыть по реке в тумане, похожем на дым расслабляющих трав. Сознание знает, где будет лучше: там, где берегов не видно, где есть только туман и силуэты в нём. И образы… Туман становится гуще, обретает плоть, силуэт оживает, превращаясь в образ человека, а потом — просто в человека, и Помпилио видит лицо прекраснейшей в мире женщины…
И шепчет:
"Лилиан!"
— Очнись! Приди в себя!
Какая глупость… Что за шум где-то там? Кто позволяет себе орать, когда нас окутывает прекраснейший в мире туман? Кто осмеливается мешать? Помпилио берет Лилиан за руку. За тёплую, живую руку…
— Ответь, мерзавец!
Помпилио с трудом открывает глаза. Гостиная наполнена дымом, но не тем, который выдыхают расслабляющие травы, а пороховым. И ещё — грохотом. Махим и окровавленный простолюдин. У Махима в руках "Сирень", у простолюдина — пистолет. Они укрылись за перевёрнутым столом и палят… Нет, не друг в друга, а куда-то в сторону. Кажется, туда, где вход… В ответ тоже стреляют.
— Помоги им!
Дер Даген Тур с трудом поворачивает голову и видит перепуганных детей, которых закрывает своим телом трясущаяся горничная. Видит страх, который не спутаешь ни с чем, и морщится.
— Ты слышишь?!
Растрёпанная Амалия хлещет адигена по щекам. Из её глаз текут слёзы, а из носа — сопли.
— Ты слышишь?! Помоги им!!
Тумана больше нет. Лицо прекраснейшей в мире женщины рассеялось, его сменил образ кардонийской простолюдинки. Который хочется пнуть, потому что именно он разрушил чудесное видение.
Но ещё есть грохот и пороховой дым. В тумане хорошо, но в нём не спрятаться от реальности. Не убежать. Туман дарит недолгое счастье.
— Ты ведь умеешь стрелять! Помоги им!
— Не умею, — хрипло отвечает адиген.
— Что? — На Амалию жалко смотреть. — Не умеешь?
— Я не умею стрелять, — подтверждает Помпилио, нащупывая пистолеты. "Близнецы" на месте, и Помпилио усмехается: — Меня учили другому.
