— Возможно, они не вышли из Пустоты, — осторожно произнес ИХ. — Ещё никто не пытался войти в переход на паровинге.
— Гатов чокнутый, но не сумасшедший, — отрезал адиген. — У него должен был быть хотя бы один шанс из ста, и мы обязаны выяснить, использовал он его или нет.
— Да, мессер.
— К тому же речь идёт о Мерсе, нашем товарище.
— Да, мессер.
Помпилио резко поднялся, взял поданную Валентином трость, вышел из беседки и прошёлся по влажному песку, остановившись в шаге от линии прибоя. Камердинер и суперкарго замерли позади. Они понимали, что разговор не окончен, и не ошиблись.
— ИХ, мне всё ещё нужно переговорить с человеком по имени Друзе Касма, — ровно произнёс адиген.
— Я помню, мессер, я сообщу, когда он окажется в Унигарте.
— Хорошо. — Дер Даген Тур помолчал, глядя, как погибают у его ног бесконечные ряды волн, и продолжил: — Мы должны быть готовы покинуть Кардонию в любой момент. Пришло время возвращать долги.
— Я понимаю, мессер. — Бабарский кивнул, словно подтверждая самому себе, что информация принята, и поинтересовался: — Вы позволите задать вопрос? Он мучает меня вот уже несколько недель.
— Задавай.
— Я очень удивился, что Арбедалочик остался в живых. Вы говорили…
— Всё было так, как я говорил. — Помпилио прищурился, припоминая развороченную грудь галанита, кровь, удивление в затухающих глазах и второй выстрел Киры. — Видимо, Арбедалочик оказался крепким парнем, а галанитские врачи — кудесниками.
— Абедалоф…
— Кто же ещё?
Селтих смутился:
— Я хотел сказать…
— Ере, я прекрасно знаю, что вы хотели сказать, и просто пошутил. — Галанит слабо махнул рукой. — Пребывание на больничной койке нагоняет на меня тоску, которую я пытаюсь разогнать дружескими подначками. Присаживайтесь.
— Спасибо.
Арбедалочик принял командующего в кресле. Грудь всё ещё перетянута повязками, лицо всё ещё бледное, однако выглядел директор-распорядитель гораздо лучше, чем месяц назад.
— Как ваши раны? — тихо спросил Ере, присаживаясь на стул.
— Ноют, но затягиваются. Вчера мне сняли последние швы.
— Я рад.
— Вряд ли больше меня.
— Да как вам сказать…
Всё связанное с медициной и медикусами приводило Селтиха в состояние, близкое к панике. Этот кошмар преследовал Ере с детства: он прикован к койке, не может пошевелить ни рукой, ни ногой и медленно умирает, оставленный друзьями, слугами и даже жестокосердными санитарами. Он один. Он беспомощен. Он в больнице… Со временем генерал научился не покрываться потом при виде белых халатов, но всякий раз этот подвиг стоил ему огромных усилий.
— Буду рад видеть вас в добром здравии у себя в штабе.
— Через несколько дней навещу, — пообещал Арбедалочик. — Слово скаута.
— Вям! — подтвердил его слова саптер.
— Мне пора развеяться.
— Вям!
— Ничто так не способствует выздоровлению, как друзья и хорошие новости.
Известие о ранении Абедалофа повергло Селтиха в шок. Точнее, сначала ему вообще сообщили о смерти директора-распорядителя и лишь потом, через час, — о тяжёлом ранении. И этот час стал самым страшным в жизни Ере. Он прекрасно понимал, что Арбедалочик является главным двигателем проекта "Кардония", что именно он убедил всесильных директоров-наблюдателей не отступать после первой неудачи и дальше оказывать Приоте поддержку, и с его смертью наступят тяжёлые времена. К счастью, всё обошлось. Когда Селтих примчался на виллу, Абедалоф уже очнулся и даже пошутил насчёт "сплетен, которые летят быстрее цеппеля в Пустоте". А старший медикус пролепетал невнятное о "феноменально мощном организме" директора-распорядителя. Потом последовала операция, потом несколько недель восстановления, но жизни директора-распорядителя ничего не угрожало.
Всё обошлось.
Однако последствия дерзкое нападение вызвало серьёзные. Уже через два дня Абедалоф потребовал усилить меры безопасности: "Нет ничего позорнее, чем разгуливающие по Линегарту диверсанты!" И с тех пор у Ере появилась дополнительная головная боль: Фель Дробинский, бывший шеф полевой жандармерии, возглавивший спешно созданную Комиссию Чрезвычайных Дел. С благословения Арбедалочика Дробинский подмял под себя едва ли не весь полицейский аппарат Приоты и прочно занял место на вершине власти. Где и без него едва помещались Селтих с Кучиргом.
— Фель.
— Ере.
Пожимать руки не стали, достаточно того, что они находились в одном месте.
— Рад тебя видеть.
— Я, наверное, тоже.
Алый мундир командующего усыпан орденами, медалями и значками; на поясе кортик, с ножен и рукояти подмигивают алмазы; золотые погоны смахивают на небольшие копны сена. Председатель КЧД в оливковом кителе с накладными карманами, галифе и сапогах; на фоне Ере — сама скромность.
— Прекрасные духи.
— Туалетная вода.
— Это я и имел в виду.
— Смесью табака и гуталина должны пахнуть солдаты, а не офицеры.
— Вям!
Абедалоф с улыбкой слушал пикировку, но молчал, его вполне устраивала взаимная нелюбовь Дробинского и Селтиха.
