— Хочешь знать, кто убил твою любовь, — поговори с Винчером Дагомаро!
БАХ!
Пистолет, который девушка вытащила из кобуры телохранителя, не был снабжён глушителем, поэтому выстрел громыхнул.
— Кира! — Дер Даген Тур обернулся, но и только: останавливать девушку он не собирался, а потому второе восклицание прозвучало тихо. И вопросительно: — Кира?
— Ты услышал всё, что хотел, — тусклым голосом произнесла девушка. — По вине Арбедалочика погиб Драмар, а сам он хотел меня изнасиловать. Я не имела права оставлять его в живых.
Абедалоф ещё не упал, стоял, пошатываясь, держась одной рукой за столешницу. Вторую руку галанит успел испачкать в крови и теперь с изумлением разглядывал красную ладонь. Разглядывал и молчал.
Следующий выстрел бросил галанита на пол. Ноги несколько раз дёрнулись, пальцы скрючились, словно умирающий попытался расцарапать пол, затем Абедалоф изогнулся, громко застонал и затих.
Девушка всхлипнула.
— Поехали домой, — тихо сказал Помпилио, забирая у Киры оружие. — Нам тут больше нечего делать.
— Казнь должна была случиться на рассвете, на опушке тиковой рощи, на небольшом пригорке, с которого открывался великолепный вид на змеящуюся меж великих приотских озёр речку. Поля противоположного берега покрывали жёлтые копны, собранные трудолюбивыми селянами под пение и хороводы, на линии горизонта с аппетитом паслись тучные коровы, а здесь, на тиковом холме, должна была пролиться кровь… — Помпилио вздохнул и потёр лоб, с наслаждением формируя следующее предложение: — Солнце только-только взошло, и его первые лучи весело играли с капельками росы, превращая их в сверкающие фонарики… Ты записываешь?
— Конечно, мессер, — хладнокровно отозвался Теодор Валентин, не отрываясь от блокнота. — Только-только взошло.
— Весело играли с капельками росы, превращая их в сверкающие фонарики.
— Превосходное сравнение, мессер. Весьма оригинальное.
— Ты до сих пор сомневаешься в моём литературном таланте?
— Ни в коем случае, мессер. — Валентин бросил на хозяина быстрый взгляд. — Осмелюсь поинтересоваться: напоминали фонарики электрические или газовые?
— В тебе совершенно отсутствует поэтический дух, Теодор, — поморщился дер Даген Тур. — Никакой склонности к творчеству.
— Я должен уточнить, мессер.
— Капельки росы, которых касались игривые лучи благодатного солнца, напоминали волшебные фонарики сказочного народца.
— Я запишу в примечаниях.
— Дословно, пожалуйста.
— Конечно, мессер.
Беседа неспешно текла в удивительно подходящем месте: в стоящей у самой воды беседке. Банир ластился к серым камням фундамента, и негромкий шум прибоя помогал адигену припоминать мельчайшие детали исторического утра. Валентин, по обыкновению облачённый в строгий тёмный костюм, белую, как пустынное солнце, сорочку и перчатки, стоял у балюстрады, Помпилио же развалился в роскошном, щедро позолоченном инвалидном кресле, больше походившем на передвижной трон, чем на скорбное седалище. Надобность в нём отсутствовала, но на дер Даген Тура периодически накатывали воспоминания "о временах, когда я был калекой", и тогда Валентину приходилось браться за ручки кресла.
— Облачённый в белоснежную шёлковую сорочку, серые кавалерийские рейтузы и блестящие сапоги…
— Кавалерийские рейтузы, мессер? — Валентин удивлённо поднял брови.
Помпилио был умелым наездником — так требовало положение, — но с отвращением относился к верховой езде.
— Да, Теодор, кавалерийские рейтузы, — не терпящим возражений тоном произнёс дер Даген Тур. — Я долго вспоминал, в чём был одет, и внезапно понял: кавалерийские рейтузы. Белая сорочка, серые рейтузы и чёрные сапоги дают великолепную цветовую гамму центрального образа.
— Картина получится великолепной, мессер.
— Рад, что ты понимаешь. — Адиген почесал кончик носа. — Солнечные лучи ещё не коснулись ямы, и она казалась чёрным пятном у моих ног, ужасающей дверью в неизведанное. Распахнутый зев пугал палачей, они отворачивались, и тогда я предложил им завязать глаза…
— Расстрельной команде?
— Это была шутка, Теодор, — устало объяснил Помпилио. — Я пребывал в прекрасном расположении духа.
— Да, мессер.
— А ты всё портишь.
— Сожалею, мессер.
— Оставь… — Дер Даген Тур пошевелил пальцами, припоминая окончание предыдущей фразы, и продолжил: — Они отказались, и картина приобрела законченность: мой величественный взор против их бегающих глазок.
— Я вижу происходящее как наяву, мессер, — не стал скрывать камердинер, продолжая заносить подробности в блокнот. — Великолепное описание.
— Классическое образование, Теодор: риторике меня учили лучшие преподаватели Линги, а литературный вкус достался от матери.
— Да, мессер.
— Надеюсь, ты не упустил какой-нибудь важной детали?
— Потомки бы мне не простили, мессер.
— Хорошо, что ты это понимаешь.
