— Мы поднялись наверх, потому что Махим разбудил работяг и отодвинул от власти богачей, — подавшись вперёд, произнес председатель. — Махим в корне изменил Приоту, благодаря ему мы получили возможность подняться на невероятную высоту, но теперь необходимо вернуть быдло в стойло. Я не хочу потерять власть, которая есть у меня сейчас только потому, что лидер моей партии сдуру проиграет выборы. А ты?
— Я вниз вообще не хочу, — не стал скрывать командующий. — Я там, собственно, никогда и не был.
— Поэтому нам нужны концлагеря для приотцев, — убеждённо заявил Дробинский. — Мы должны вдалбливать им в голову, что они виноваты. В том, что сотрудничали с ушерцами, а если не сотрудничали, то в том, что не устраивали диверсий. В том, что ушерцы вообще пришли. В том, что неурожай… Да в чём угодно! Что бы ни случилось, виноваты они и только они! Ушерцы у нас будут виноваты вообще всегда, их доля рабская, а приотцев будем периодически осаживать, чтобы не распускались и всегда держали в голове возможность оказаться за колючей проволокой. Постепенно возьмём их за горло и вернём в состояние послушного скотства.
— Так можно доиграться, — тихо произнес Ере. — Если будем постоянно давить, рано или поздно последует взрыв.
— Не волнуйся, есть способы выпускать пар, — хихикнул Фель. — Это вопрос пропаганды.
Раздался негромкий стук, дверь приоткрылась, и в салон заглянул Марти Бланк, новый адъютант Селтиха. Такой же розовощёкий и кудрявый, как его предшественник Аллен Гох.
— Прибываем через тридцать минут.
— Хорошо, Марти, я скоро.
— Да, господин командующий.
— Симпатичный, — оценил Дробинский, когда за штаб-лейтенантом закрылась дверь. И тут же, не позволив Селтиху вступить в разговор, продолжил: — Как видишь, с тылом у тебя всё в порядке, не переживай. Ты, главное, освободи Кардонию от ушерцев, а с народом я разберусь.
— Не слишком круто?
— А ты как планировал стать диктатором? Выиграть выборы?
— Что? — Селтих снова вздрогнул. И поздравил себя с тем, что в общении с Дробинским это входило в привычку.
— Меня за дурака не считай, — усмехнулся Фель. — Твои планы у тебя на лице написаны крупным почерком. Но я на твоей стороне, Ере, и это не шутка и не ложь. Ты набрал слишком много очков, влюбил в себя народ, и мне за тобой не угнаться. А если попытаюсь свалить тебя, могу погибнуть. Единственное, что меня немного смущает, — твоё чистоплюйство. Ты вздрогнул, когда я упомянул о пленных.
Спорить с этим замечанием было глупо, поэтому Селтих коротко мотнул головой:
— Пятнадцать тысяч, Фель, их было…
— Я знаю сколько, — отмахнулся председатель. — Знаю, но уже забыл. И ты забудь. Ты обязан быть твёрдым, как галанит.
— Вообще-то я кардониец.
— Не будешь как галанит, станешь им ненужен, — хмыкнул Дробинский. — Или спятишь. То есть всё равно станешь ненужен. Пятнадцать тысяч, двадцать, тридцать — не имеет значения. Сейчас ты должен думать о том, что я намерен договориться. Ты главный, потому что в твоей руке меч — армия. Я со своим кинжалом займу вторую строчку. Так что не мешай мне готовить почву для всеобщей радости по поводу твоего единоличного правления.
Поверить? Или нет? Селтих не ожидал такого поворота, а потому не находился с ответом, растерянно глядя на председателя КЧД. Довольный произведенным эффектом Дробинский тихонько рассмеялся и потрепал генерала по руке:
— Ответишь потом, Ере, тебе нужно тщательно обдумать услышанное. — Глотнул коньяка и как ни в чём не бывало осведомился: — Кстати, забыл спросить, что у нас с наступлением?
— "Линия Даркадо" действительно крепка, — медленно произнёс Селтих. — Пока я прощупываю оборону ударами.
— А волосатики?
— Огрызаются.
