— Если родители арестованы и помещены в лагерь, куда девать детей? На улицы? Согласись, Ере, это жестоко. Элементарное человеколюбие заставляет нас отправлять детишек вслед за родителями.
— Ты сейчас говоришь серьёзно?
— Я рассказываю тебе, что делаю, а серьёзно звучат мои слова или нет, решать тебе, — довольно жёстко ответил Фель.
Такое поведение с Селтихом с недавних пор вошло у Дробинского в норму: он набрал огромную силу, контролировал все полицейские организации Приоты, а очевидная симпатия Арбедалочика добавляла ему уверенности. В бронепоезд председатель заявился со свитой, ни в чём не уступающей свите командующего: адъютанты, помощники, связисты, повара и многочисленная охрана. Также присутствовали две стенографистки: в отличие от Ере Дробинский не мог обходиться адъютантами.
Фель догадался, что тема неприятна Селтиху, и намеренно пустился в пространный рассказ:
— За образец я взял концентрационные лагеря, которые Компания строила на Мирте, но усовершенствовал идею. Я решил, что следует чётко распределить контингент по учреждениям: лагеря первого типа предназначены для приотцев, которые сотрудничали с волосатиками на оккупированных территориях. Степень вины каждого определят полевые суды, срок заключения — до одного года.
— Весьма гуманно, — пробормотал командующий, поднося к губам бокал.
Больше всего на свете ему хотелось вдавить стекло в самодовольную физиономию председателя КЧД.
— Разумеется, гуманно, поскольку эти осуждённые — наши сограждане, — усмехнулся Фель. — В лагеря второго типа я отправляю тех ушерцев, которые жили и работали в Приоте ещё до начала военных действий. Некоторые из них открыто приветствовали приход оккупантов.
— Не все, — заметил Ере.
— Не важно, — покачал головой председатель. — Нет необходимости вычислять, кто приветствовал, а кто нет. Нужно изолировать всех.
— Какие сроки им положены? — Благодаря приложенным усилиям вопрос прозвучал ровно, даже равнодушно.
— За что судить мирных граждан? — искренне удивился Дробинский. — Ты не понял, Ере, мы не наказываем этот контингент, а принимаем превентивные меры для исключения возможности бунтов и саботажа. Они будут сидеть до конца войны.
Именно с вопроса о детях живущих в Приоте ушерцев и начался их увлекательный разговор.
— Что же ты уготовил военнопленным?
— Не волнуйся, Ере, я поступлю с ними гуманнее тебя, — не удержался от колкости председатель.
Селтих вздрогнул. Так сильно вздрогнул, что коньяк, которого в бокале было едва-едва, пролился на пол.
Ере не посещал фадикурские лагеря после экзекуции, но видел фотографии. И до сих пор не мог поверить, что именно он отдал приказ менсалийцам "охранять пленных".
— Волосатики подняли бунт, — глухо произнёс командующий.
— Так мы говорим. — Фель глотнул коньяк и весело посмотрел на генерала. Дробинский догадывался, что фадикурская история сильно подействовала на Селтиха, подтвердил догадку и с удовольствием топтался на больном. — Для военнопленных предназначены лагеря третьего типа: усиленная охрана, плохое питание и тяжёлые работы. Будут восстанавливать разрушенное, прокладывать новые дороги, новые ветки чугунки и так далее. Одним словом: каторга.
— Это называется гуманно? — хмыкнул командующий.
— Конечно, гуманно, — с энтузиазмом ответил Дробинский. — Ведь тех, кто не сдохнет до конца войны, я освобожу. И не волнуйся, Ере, народ с нами.
— Народ ты отправляешь в лагеря первого типа.
— Только тех, кто этого заслуживает.
— Они согласны с тем, что заслуживают?
Несколько мгновений председатель внимательно смотрел на командующего, после чего поднялся, взял у Селтиха бокал и отошёл к бару, чтобы вновь налить коньяка. И оттуда поинтересовался:
— Хочешь серьёзный разговор?
Похоже, пришло время выяснить отношения.
— Я хочу понимать, что происходит в моём тылу, — твёрдо произнес генерал. — Ведь рано или поздно мне придётся вернуться.
Прозрачный намёк на то, что с фронта приедет очень много вооружённых людей, привыкших подчиняться Селтиху и считающих, что полицейские и жандармы прятались от войны за их спинами.
Ере понимал, что сильно рискует: сейчас он фактически угрожает, и если Дробинский вспылит, они могут остаться врагами навсегда. С другой стороны, председатель сам предложил поговорить начистоту, и с его стороны было бы глупо обижаться на откровенность.
А Фель и не обиделся. Улыбнулся, словно услышал то, что ожидал, поднёс генералу бокал с коньяком, вернулся в кресло и негромко спросил:
— На что мы с тобой могли рассчитывать ещё десять лет назад?
— Ну… — потянул не ожидавший подобного интереса генерал.
— Ты, учитывая происхождение, мог стать сенатором.
— Вряд ли, — махнул рукой Ере. — В столице никогда не любили провинциалов с правого берега.
— Но ты мог, — с нажимом повторил Дробинский. — А мой потолок: начальник полицейского участка.
— К чему ты ведёшь?
— Почему случилось так, что мы с тобой стоим на вершине?
— Потому что верно служим Компании, — цинично ответил Селтих.
