— Не все женщины понимают мужские развлечения, — спокойно ответил инженер.
— Менсалийки должны понимать.
— Кстати, ты мне должен.
— Утром отдам.
Они сидели посреди гомонящих людей, но оказались совершенно одни: солдаты к подиуму не приближались, офицеры, сообразив, что инженеру и губернатору нужно поговорить, понятливо отступили, и тихий диалог оказался слышен лишь самим собеседникам.
— Зачем ты привёз Агафрену?
— Тебе неприятно её общество?
— Ты же знаешь, что делаешь мне больно, — тихо произнёс Холь.
— Извини, не подумал.
Инженер пристально посмотрел на губернатора, не смог понять, насколько тот искренен, вздохнул, помолчал, разглядывая, как ловко охотники загоняют шлёма в ящик, и продолжил:
— Хотя, пожалуй, нет: боль ушла. Теперь, глядя на Агафрену, я испытываю только грусть. И немного — зависть, ведь у меня могло быть то, что есть у тебя…
— Спасибо за честность, — проникновенно произнёс губернатор. — Для меня важно слышать твоё признание, и… Я ещё раз прошу меня извинить.
— Зачем ты её привез?
— Настояла, — пожал плечами Вениамин.
— Ей тут нечего делать, — недовольно произнёс Алоиз. — Об этом месте должны знать только мы с тобой…
— И твои служащие. И мои цепари. И солдаты. — Мритский махнул рукой. — Я говорил, что три месяца — крайний срок, в течение которого мы сможем соблюдать секретность. Потом поползут слухи, начнутся расспросы и появятся первые шпионы.
— Разве твой авторитет…
— Мой авторитет оградит нас от вторжения, — перебил инженера Вениамин. И тут же уточнил: — Возможно, оградит. Но против шпионов мой авторитет бессилен. Когда начнутся эксперименты?
— Через пару дней проведём первый.
— Хорошо. — Мритский резко поднялся на ноги: — Пошли ужинать, Алоиз, печёный менсалийский шакал великолепен. На Луегаре такое не подают.
— Ты шутишь? — растерялся Холь.
— Разумеется.
И продолжал шутить всё время ужина, которым они насладились в компании старших офицеров. Печёного шакала не подали, возможно, не успели приготовить, но остальные блюда оказались гораздо аппетитнее привычного крепостного питания: Мритский привёз не только свежие продукты, но и личного повара. Закуски из редкой мальской рыбы, изысканные сыры, отборная дичь с овощами, красное вино… На взгляд Холя, ужину совсем чуть-чуть не хватило, чтобы по праву назваться пиром, но большинство офицеров именно им его и сочли. Разговоры за столом, что неудивительно, вертелись вокруг только что закончившейся схватки, как выяснилось, на шакалов ставили мало, и Алоизу почти сразу шепнули, что "один к пяти на Менсале считается не классическим, а оптимистическим", шакалы при таком соотношении выигрывают в лучшем случае раз из десяти, поэтому все предпочли шлёма. Который, как выяснилось, оказался серьёзно ранен, но выживет и ещё выйдет на арену. Проигравшие нижние чины устроили пару драк, но их разогнали, зачинщики отправились на гауптвахту.
Ужин плавно перешёл в попойку, шум становился нестерпимым, в какой-то момент инженер понял, что Вениамина за столом нет, тоже покинул насквозь прокуренное помещение и отправился к себе, с удовольствием вдыхая прохладный ночной воздух. За день камни форта изрядно раскалялись под солнцем, но перепад температур в Камнегрядке оказался настолько большим, что по ночам иногда приходилось надевать верхнюю одежду.
"Надо было прихватить куртку… — Несмотря на выпитое, Алоиз ощутил подкравшийся холод, чуть задрожал и прибавил шаг, намереваясь поскорее добраться до тёплой кровати. — Проклятая Камнегрядка!"
Он уже дважды простужался в этом идиотском климате и отчаянно не хотел вновь начать сморкаться, кашлять и чихать. В принципе, болезни длились недолго, дня по три-четыре, но голос предательски "садился", большой нос краснел, распухал, глаза начинали слезиться, и Холь выглядел так, что даже помощники с трудом сдерживали улыбки.
"Только не при Агафрене!"
В последние мгновения он буквально бежал по узеньким проходам цитадели, но неожиданно остановился, услышав совершенно невозможные для крепости звуки.
Женский стон.
Представительницы прекрасной половины человечества здесь, разумеется, присутствовали: жены офицеров, солдат, обслуживающего персонала — женщин хватало, однако жили они в небольшом поселке, что располагался на другой стороне озера, а внутри крепости находилась лишь одна женщина — Агафрена Мритская.
И стонала она.
— Вот тебе! Вот!
Холь понял, что оказался под раскрытыми окнами губернаторских апартаментов, точнее губернаторской спальни, и закусил губу.
Стон.
Ей хорошо. Она понимает, что окна нараспашку, что её слышат часовые и случайные прохожие, ей стыдно, но она ничего не может поделать. Ей хорошо.
Стон.
— Вот так! Понравилось?
Невнятный ответ.
— Понравилось?
— Да. — Хрипло и честно.
— Теперь переворачивайся.
Кровать не скрипнула, но что-то зашуршало — одеяло, или простыня, или подушка. Что-то зашуршало, затем послышался звонкий шлепок и довольный голос Вениамина:
— Ну, поехали!
Из окна вновь донеслись стоны.
У Алоиза задёргалось веко.
