И снова бомбы — теперь Олли закладывал их в трубу, практически не глядя, перестав выбирать предназначение. Одну за другой, одну за другой… Пузо у любого цеппеля — слабое место, и друзья не терялись, вспарывали его всем, что подворачивалось под руку. Бронебойная, зажигательная, пули, бронебойная, фугасная, пули, бронебойная, пули, пули…
И лишь мощнейший взрыв внутри импакто заставил учёных прекратить огонь.
— Демоны Свиглы… — прошептал ошарашенный Фарипитетчик. — Да как такое возможно?
— Как видишь — возможно, — отрывисто произнесла Сада. — Современные средства…
— Они сбили крейсер! — заорал Якта.
— Да…
— Сада, ты не понимаешь! Они сбили крейсер! — Капитан "Доброты" долго крепился, позволяя проявлять эмоции Саде, долго казался на её фоне образцом спокойствия и здравомыслия, но увиденное не оставило от капитанского хладнокровия камня на камне.
А вот Нульчик, в отличие от Фарипитетчика, успокоилась. Причём не просто успокоилась — женщина впала в прекрасное расположение духа, поскольку убедилась, что Гатов жив, здоров, по-прежнему изобретателен, а главное — совсем рядом. Эти четыре факта не просто устраивали Саду, но раскрашивали для неё мир в яркие праздничные цвета.
— Они сбили вооружённый до зубов крейсер!
— Будешь рассказывать об этом внукам.
— Если доживу.
— А что тебе остаётся?
— Проклятье! — Якта снова вернулся к окну, но не удержался — стукнул по толстому стеклу кулаком. — Проклятье!
Страшное величие зрелища превзошло всё, что им доводилось видеть до сих пор.
Но сначала пришлось понервничать. Во всяком случае — Саде.
Поговорив с Филом, Нульчик приказала сменить курс, взять левее, туда, где "Горький" догонял бронетяг, сблизиться на лигу и выровнять скорость. И прилипла окулярами бинокля к лобовому стеклу, надолго превратившись в неподвижную статую. И нервно вздрагивала всякий раз, когда снаряды взрывались у бронированной машины, едва слышно бормоча последние слова в адрес "уродов-лекрийцев".
Когда "Горький" снизился, очевидно намереваясь расстрелять бронетяг из пулемётов и автоматических пушек, и на некоторое время скрыл беглецов от взгляда Нульчик, напряжение достигло кульминации. На Саду больно было смотреть: бледное, без единой кровинки лицо, лихорадочно блестящие глаза и сухие губы, шепчущие то ли проклятия, то ли молитвы — она казалась призраком самой себя. Якта даже испугался, что медикус не доживёт до окончания боя, став жертвой апоплексического удара, распорядился доставить успокоительное, но затем…
Затем "Горький" запнулся.
Фарипитетчик проскрипел: "Импакто теряет скорость…", решил, что коллеге с крейсера удался неожиданный маневр торможения, ведь тогда никто и представить не мог, что последует дальше.
Импакто запнулся, пошёл медленнее, и его огромный корпус стала сотрясать всё более и более заметная дрожь.
"Это?.."
"Их обстреливают, — подтвердил капитан "Доброты", удивлённо приподнимая бровь. — "Горький" явно трясёт от взрывов, но ведь радисты докладывали на флагман, что бронетяг не оснащён пушкой?"
"Крейсер атакуют!"
"И очень жёстко", — подтвердил Якта.
И тогда на лице главного медикуса впервые появилась неуверенная улыбка. "Горький" трясся всё сильнее и сильнее, и Сада поняла, что Гатов припас не только быстрые ноги, но и крепкие зубы, которые грызли сейчас здоровенную тушу крейсера.
"Ты сможешь, — прошептала Нульчик. Неожиданно и для Фарипитетчика, и для самой себя. — Пожалуйста, убей их…"
А ещё через секунду особенно мощный взрыв заставил импакто подпрыгнуть, и умоляющее "Пожалуйста…" оказалось прелюдией к неожиданной развязке.
Бешеная вспышка родилась в чреве "Горького" и вырвалась через обшивку, на мгновение ослепив и заставив отшатнуться наблюдателей. Чуть позже подоспел звук, грохот чудовищного взрыва докатился до мостика "Доброты", заставил вздрогнуть, обрамив картину смерти.
Ещё две или три вспышки поменьше, справа и слева от первой…
Разрывающаяся обшивка…
Рвущиеся балки "рёбер"…
Наверное, крики…
Огонь…
— Взорвался снарядный погреб, — бормочет Фарипитетчик.
Но это ясно всем.
Неведомым образом команде бронетяга удалось устроить на борту импакто пожар и добраться до боеприпасов. Они-то и дали самый сильный взрыв, а уж следом шарахнул перегруженный кузель — Сада увидела, как за обшивку вырвались клубы раскалённого пара. Но самое ужасное было припасено напоследок: ударная волна разметала ёмкость с королевским уксусом, в котором плавился Философский Кристалл — сердце кузеля, — и во все стороны брызнул самый мощный и самый ядовитый растворитель Герметикона, сильнее которого был лишь легендарный алкагест. Уксус пробивает переборки, обшивку, людей — всё, что встречает на пути. Пробивает и травит, поскольку тот, кто вдохнёт пары королевской дряни, выхаркивает лёгкие за несколько минут. Впрочем…
Нет у них этих минут, так что можно вдыхать смело — всё равно смерть.
