Когда сил не остается даже поднять ноги, ползу к той ямке, что я выгрыз, пытаясь напиться. Вожу руками по земле, шарю, вонзаюсь пальцами и копаю в поисках моих старых друзей – земляных червей.
– Джимми! Ау, ты где? – шепчу, как безумный Горлум в поисках своей прелести. – Милый, хороший Джимми…
Натыкаюсь пальцами на что-то гладкое и скользкое – а вот и червяк! Осторожно вытягиваю его из норки, чтобы не оборвать столь ценный источник высококачественного и гипоаллергенного белка. Да, на восемьдесят процентов дождевые, они же земляные, черви состоят из воды. Но вот все остальное – это важные аминокислоты и диетический полезный жир. Да, в конце концов, в Америке из них делают детское питание! Боже, спасибо тем бессонным ночам, посвященным диггерству Википедии, за столь необходимые – кто бы мог подумать! – знания.
Знания знаниями, но рвотный рефлекс никто не отменял. Хорошо, что я не вижу того, что ем. Подавляя накатившую тошноту, перемалываю червя в фарш и глотаю. На вкус как земля, но терпимо.
Пускаюсь в дальнейшие поиски. Интуитивно командую системе подсветить мне все объекты, имеющие свойства, аналогичные предыдущей идентификации. И это срабатывает! Пространство вокруг меня покрывается сотнями обведенных зеленым силуэтов червей. Да это просто праздник какой-то!
Не все силуэты одинаково близки к поверхности, и чем глубже червь, тем тусклее обводка. Хватаю поначалу только тех, что рядом и близко, а потом принимаюсь за остальных. Будь я в LitRPG, получил бы ачивку «Гроза земляных червей», а Бог червей занес бы меня в КОС[30]-лист за геноцид. Но я в реале, а значит, останусь безнаказанным. В отличие от Гречкина.
Я утолил и голод, и жажду, и это настолько ощутимо, что даже соответствующие дебафы отступают. Ложусь отдыхать и восстановить силы в ожидании появления Гречкина или его шестерок-наркоманов. Молю всех богов только об одном – чтобы состоялся прирост характеристики и я смог активировать героический навык.
Но мои мольбы тщетны, я вижу по карте, как в мою сторону направляются Лучок с Шипой. Гречкин, чью метку я тоже активировал, в доме. Хватаю веревку, завожу руки за спину и, обернув ею запястья, стягиваю концы в сжатых кулаках. Всегда нужен козырь в рукаве, хоть я и без одежды.
Погреб открывается. Заслоняя мерцание звезд, наверху появляется силуэт Шипы. Он спускает лестницу, и, наведя на меня пистолет, медленно и аккуратно спускается сам.
– Тихо сиди, обрубок. Тих-тих…
С метровой высоты он спрыгивает и безразлично приказывает:
– На живот перевернись.
Я исполняю и чувствую прикосновение холодного дула к спине.
– Дернешься, мочкану. Не рыпайся.
Он перерезает веревку на ногах, потом на руках, пинает в бок:
– Вставай и вылезай следом за мной.
Слышу, как он переставляет ноги по лестнице, запихнув ствол за ремень. Отчаянно вскакиваю – зацепить, свалить, отобрать оружие, – но валюсь на землю, не чувствуя ног.
– Шевели задницей, обрубок! – раздраженно говорит Лучок, заглядывая в погреб. – Давай, давай, быстрее!
Опираясь руками о лестницу, я поднимаюсь с пола и, едва переставляя ноги, ползу наверх. Сил мне придает как баф праведного гнева, так и пьянящий свежий прохладный воздух, пахнущий хвоей.
Оба наркомана стоят с серьезными лицами. Ствол только у Шипы, Лучок поигрывает бейсбольной битой.
– Туда иди, – приказывает он, указав битой в сторону дома.
Мы проходим вдоль ручья, выходим из леса на грунтовую дорожку, ведущую к дому. Странно – вокруг никаких заборов, но дорожка перегорожена шлагбаумом с будкой, в которой никого нет.
Лучок шутовски поднимает шлагбаум:
– Прошу!
– Заходи, дорогой, гостем будешь, – пародируя кавказский акцент, произносит Шипа, и оба взрываются хохотом.
Прохожу мимо пустой собачьей будки, пересекаю двор, веранду и оказываюсь перед дверью. Лучок отодвигает меня плечом и заходит первым. Сзади стволом меня подталкивает Шипа.
Я перешагиваю порог и оказываюсь в плохо освещенной прихожей. Останавливаюсь, прикрываю глаза, привыкая к свету, но Лучок идет дальше, а Шипа пинает меня под зад, придавая ускорение:
– Чо встал? Пошел!
В неровно освещенной гостиной первое, что притягивает мой взгляд, – камин. Хоть и лето, в нем, потрескивая, горят дрова. В углу, скрытый от моего обзора бильярдным столом, кто-то сидит. Лучок останавливается и выталкивает меня концом биты в центр комнаты.
– Лежать!
Я падаю, поднимаю голову и вижу картину целиком.
Гречкин в каких-то поношенных приспущенных трениках и майке-алкоголичке, глумливо улыбаясь, восседает в кресле.
А перед ним стоит на коленях обнаженная девушка.
И мне не нужен интерфейс, чтобы по прямой спине, широким плечам и водопаду русых волос понять, что это Вика.
– Ну и рожа у тебя, Панфилов! – гогочет Гречкин. – Ты там что, землю жрал?
– Вика! – вырывается у меня крик отчаяния.
Если за себя я переживаю как-то отстраненно, оценивая шансы, в надежде то ли на очередной «рояль» системы, то ли на ожидаемый рост силы и активацию героической способности, то при виде этой картины – страдающей, униженной и насилуемой любимой женщины – я впадаю в бешенство, густо замешенное на душевной боли за Вику.
