Видимо, басилей Ойхаллии удовлетворился осмотром – потому что вновь откинулся на спинку кресла и поиграл в воздухе длинными сухими пальцами.
Словно птенца ловил.
– Почему твой дядя Геракл по окончании службы не сел вместо Эврисфея на микенский трон? – мягко, почти ласково спросил Эврит-лучник. – Каждый от Эвбеи до Пилоса ждал этого… дождемся ли?
И снова улыбнулся Лаомедонт.
От Эвбеи до Пилоса – а мы, троянцы, много восточнее…
«Кто я для них? – Иолай потянулся к кратеру, будто забыв, что чаша пуста. – Нечто вроде Лихаса?.. Ума мало, шрамов много, гордыня не по годам; на право наследования купить хотите, владыки? Сказать бы вам, каково оно, мое право, – небось вино бы поперек глотки встало!»
– Вряд ли. – Он взял крутобокий кувшин, расписанный изображениями стилизованных осьминогов, накренил его, и багровая струя полилась в кратер. – Вы вот Геракла больше по басням слепых рапсодов знаете, а я с пеленок за ним… Герой? Да, герой. Великий? Да, великий. Ве-ли-чай-ший! Но в первую очередь он – сын Зевса! – для пущей убедительности Иолай ткнул чашей в потолок, расплескав вино на себя. – Сын Зевса! Что отец небесный повелит, то и делает! Скажете – неправильно?
– Правильно! – поспешно согласился Авгий; остальные промолчали.
– И я говорю, что правильно! Но иногда – жалко. – Иолай залпом осушил кратер, мельком отметив отсутствие слуг в мегароне и закуски на столе. Ну что ж, будем считать дело сделанным – вино ударило в голову молодому герою, развязав язык; а посторонних ушей, раз все свои, можно не опасаться.
Этого добивались, владыки?
– Жалко! – но правильно. Мы не Эврисфею служим! Мы – руки Громовержца, его земные молнии! Мы – я и Геракл… в смысле Геракл и я. И наша служба, наша почетная и многоопасная служба…
– Окончена, – спокойно завершил Эврит. – Двенадцать лет, день в день. Если верить Зевсу, бессмертие Гераклу обеспечено. Но ведь он еще и здесь, на земле поживет… или я не прав? Отчего б не пожить Гераклу, богоравному герою, сыну Зевса, – не пожить еще и ванактом Микенским?! А потом удалиться на Олимп, оставив ванактом Микенским – ну, допустим, Иолая, племянника и друга?
– А Зевс? – тупо спросил Иолай, методично наполняя вином все чаши, до которых смог дотянуться.
Потом выбрался из кресла и, пошатываясь, разнес кратеры присутствующим.
– А Зевс?! – еще раз возгласил он на весь мегарон и поднял чашу к закопченным балкам потолка, словно это был священный ритон,[49] спустя мгновение осушив ее до дна.
Остальным волей-неволей пришлось последовать его примеру.
– А… что, собственно, Зевс? – слегка охрипнув, поинтересовался Авгий, зябко передергиваясь.
– Как это что?! Кто тридцать шесть лет назад возгласил: «Быть новорожденному ванактом Микенским и владыкой над всеми Персеидами!» Он возгласил, Зевс, Дий-отец… про Эврисфея, между прочим! Значит, так тому и быть!
– Да Зевс же Геракла, дядю твоего родного, в виду имел! – Авгий замахал на Иолая пухлыми ручками. – А Гера Никиппе, Эврисфеевой мамаше, роды ускорила – вот и вышла ошибочка! Кому, как не нам, ее исправить?
– Ничего не получится, – отрезал Иолай, на всякий случай грохнув кулаком о столик. – Не сядет дядя Геракл в Микенах!
– Да почему?!
– По кочану. И вообще – куда ему, прирожденному герою, в правители? Опять же приступы безумия – слыхали небось? Ну вот и будьте довольны, что слыхали, а не видали. Я уж знаю дядюшку – как найдет на него, так только успевай прятаться!
– Ну хорошо, – подытожил Эврит. – Геракл в Микенах не сядет. А как насчет его брата – и твоего отца? Ты пока не пей, Иолай, ты подумай, не спеши отвечать… хмель – он плохой советчик.
Иолай грузно качнулся.
Опрокинул кресло.
Издал горловой звук – и шагнул к двери.
– Герой, – тихо плеснул вслед голос Гиппокоонта. – Золотая молодежь. А я тебя предупреждал, Эврит…
Гиппокоонт вдруг замолчал.
Твердым, ровным шагом Иолай прошел до двери, постоял на пороге мегарона.
Обернулся.
Жестким взглядом обвел собравшихся, словно впервые их видел.
– Радуйтесь, владыки! – негромко бросил Иолай. – Будем считать, что я только что вошел. Будем считать, что все, сказанное вами, я не слышал – но думал об этом по дороге сюда. Ну что, начнем сначала?
И только тут расхохотался Лаомедонт-троянец.
– Лошадник ты, Гиппокоонт, – сквозь смех крикнул он спартанцу, – тебе коней, не людей судить! Этот парень – как он их всех еще во дворе, а? «Стоять! Я кому сказал?!» Входи заново, Иолай Ификлид, возница Геракла! Возница – это ведь тот, кто везет, правда?
– Нет, – серьезно ответил Иолай. – Возница – это тот, кому везет.
И двинулся от двери – обратно.
Заново.
Около полуночи, оставшись в отведенных покоях один, Иолай по-прежнему продолжал думать о странной беседе в мегароне.
Ему упорно казалось, что за обычным заговором, преследующим банальную цель – если и не заменить амбициозного Эврисфея благодарным и потому сговорчивым ванактом, то хотя бы отвлечь Микены от планомерного захвата чужого пирога, – короче, за заговором, которых в ахейских правящих домах двенадцать на дюжину, кроется нечто большее.
За тем, что говорили, – то, о чем не говорили.
