Пятеро немолодых людей сидели перед Иолаем, на миг задержавшимся на пороге прямоугольного, слегка вытянутого мегарона, в открытую прихожую которого вела колоннада из дворцового двора.
Пятеро владык.
Старый знакомец Эврит-стрелок, басилей Ойхаллии и негласный хозяин всей Эвбеи; схваченные на лбу ремешком белоснежные волосы обильно падают на плечи, дубленая кожа лица собрана в многочисленные складки, костистые руки тяжко легли на подлокотники кресла, и скамеечка для ног отброшена за ненадобностью – даже сидя, Эврит Ойхаллийский кажется выше всех, так что острые колени басилея торчат неприлично высоко, словно взрослый человек по ошибке уселся в детское креслице.
Это было бы смешно, если бы касалось кого-нибудь другого.
Еще один знакомец, но уже не столь давнего времени – скупердяй Авгий, зажавший в цепком кулачке плодородную Элиду; рыхлый, приземистый плешивец с нездоровым цветом лица, чья душа вряд ли чище его знаменитых конюшен. Не раз элидский басилей пытался доказать свое происхождение то от Гелиоса, то от Посейдона – но весь Пелопоннес слишком хорошо помнил разбойные выходки подлинного отца Авгия, беспутного Форбанта-лапифа, который со товарищи обирал паломников на дорогах Фокиды и однажды даже поджег Дельфийский храм, за что был ранен стрелой Аполлона.
А проще сказать – тяжело заболел, но почему-то выжил.
Рядом со скособоченным Авгием сидел спартанец Гиппокоонт, силой отобравший власть у родных братьев Икария и Тиндарея, изгнав последних из Спарты. Иолай видел Гиппокоонта впервые, но надменно-окаменевшая фигура басилея, сухой, мускулистый торс, обжигающий лед взгляда – все сразу выдавало в нем уроженца Лаконии, которого легче убить, чем убедить.
Да и убить, в общем-то, тоже непросто.
Лаомедонт-троянец стоял у очага и бездумно щурился, глядя в сердцевину огненного цветка. Багровые сполохи зыбко бродили по его белому, холеному лицу (борода у Лаомедонта росла плохо; вернее, не росла вовсе), и Иолай вдруг остро вспомнил ту багровую мглу, которую живым вспоминать не с руки – мрак Аида, зарницы Острова Блаженства… Вот троянец потер руки, повернулся, приветливо кивнув Иолаю, – нет, не так он смотрел в свое время, когда гнал спасителя своей дочери прочь от Трои, понадеявшись на крепость стен и на то, что Геракл спешит вернуться в Микены после похода на амазонок.
«Не здесь», – напомнил себе Иолай.
И совсем с краю, на низеньком табурете, полускрытый спинкой Эвритова кресла и одной из четырех колонн, окружавших очаг мегарона, примостился Нелей, ванакт торгового Пилоса.
Серое на сером.
Тень, не человек.
Взглянешь – не заметишь.
Эврит, не вставая, подхватил со столика – гнутые ножки в виде львиных лап неприятно напомнили Иолаю о былом – два чеканно-мерцающих кратера с вином и воздел руки вверх, недвусмысленно предназначая одну из чаш гостю.
– Войди, о достойнейший Иолай, и присоединись к нам с открытым сердцем, совершив возлияние в честь богоравного Геракла, Истребителя Чудовищ! – звучным не по-стариковски голосом провозгласил басилей Ойхаллии.
«Умно, – оценил Иолай, приближаясь к столу и с поклоном беря предложенный кратер. – Собравшихся не представил: и им польстил – кто ж вас, владыки, не знает?.. и мне – входи запросто, как равный к равным; и Гераклу – вот, мол, несмотря на досадное недоразумение, совершаем возлияние, хвалу возносим… Что же ты не Алкида позвал-то, а меня?!»
Вино пряным потоком обожгло горло, чаша опустела – и Иолай поставил ее обратно на столик.
Незаметно огляделся.
– Хорош ли был путь сюда из Тиринфа? – даже радушные слова Авгий-элидянин умудрялся произносить так, что они казались жирными. – Да ты садись, садись, Иолай, вон и кресло свободное…
– Хорош, – коротко ответил Иолай, садясь. – Хвала богам.
Владыки переглянулись.
– И героям, – тихо добавил Эврит, и пальцы его, сухо хрустнув, цепко охватили подлокотники.
– Вот уж кому низкий поклон за дороги наши, – Авгий пригладил ладошкой вспотевшую плешь, – так это героям. И в первую голову – богоравному Гераклу, лучшему из людей. Чудищ-то под корень повыбил, разбойничков приструнил, кентавров да лапифов – к ногтю… те, которые остались, – пакость мелкая, все между собой грызутся, им не до нас! Торгуй не хочу! Добрые соседи, я тебе, ты мне, они нам…
– И все – Микенам, – неожиданно отрубил прямолинейный Гиппокоонт, для убедительности припечатав колено огрубелой ладонью.
Шевельнулась на табурете тень Нелея Пилосского – сказать что-то хотел? Нет, промолчал – а багровые блики на лице троянца сложились в улыбку.
Дескать, не все – Микенам.
Так и имейте в виду, досточтимые.
– Здесь все свои, – Эврит резко наклонился вперед и просто-таки вцепился взглядом в лицо Иолая. – И говорим, как свои, без обиняков.
«Ну-ну, смотри, лучник, – усмехнулся про себя Иолай (на всякий случай расплываясь в тщеславной гримасе – как же, большие люди к своим причислили!). – Много ты высмотришь, чего я не захочу… И все-таки, что ж вам нужно от меня, правители? Здравицу Гераклу подпеть?.. Шестым голосом?»
