Теперь-то я понимаю все! Чушь, что Гиганты – змееногие порождения Геи и Тартара, что их судьба – сразиться с Олимпийцами и победить или пасть. Судьбы нет! А если даже и есть – не важно. Одержимым нужны были именно дети, потому что дети ощущают жару и холод, хотят есть и пить, смеются и плачут, но они не знают разницы между людьми и богами. Дети – единственные смертные, для которых нет богов; дети – возможные убийцы богов. И теперь я думаю, что каждый полубог-герой в чем-то ребенок…
Одержимые с самого рождения подкармливали младенцев жертвами. Только в отличие от Геракла – первой, неудавшейся попытки – момент принесения жертвы новорожденному неизменно связывался с приятными для ребенка ощущениями: его кормили, переодевали в сухое, ласкали… Через некоторое время дети уже требовали жертвоприношений, намертво связав их с удовольствием.
Когда они немного подросли – они сами стали приносить себе жертвы.
Только жертвы их не были в полном смысле слова человеческими; хотя иногда для этого использовались похищенные из храмов жрецы Олимпийцев.
Жертвы Гигантов – боги! Или те, кто одного племени с богами: нимфы, дриады, сатиры, малые титаны… Гиганты не будут воевать с Олимпийцами, поскольку не умеют воевать и не знают, кто такие Олимпийцы. Гиганты будут их есть, пожирать, приносить в жертву самим себе! Боги для Гигантов – пища; так ребенок тянет в рот игрушку!
…Тень Ифита плакала, но слез не было, и грудь призрака сотрясали беззвучные рыдания. Взяв протянутый ритон, тень залпом допила остатки, и жертвенная кровь с медом и ячменем снова наполнила бесплотное создание неким подобием жизни.
– Я видел, как Гиганты пожрали двух своих матерей, Сфено и Эвриалу! Я уже почти полностью вошел в Дромос, ведущий домой, когда на детской половине Флегр появились сестры Горгоны. Вопреки запрету, они решились проведать собственное потомство, и Одержимые были не в силах преградить им дорогу. Разбросав жрецов Тартара как котят – я сам видел это издалека, – Горгоны приблизились к детям. Мне отчетливо были видны и сестры, и дети; но когда между ними оставалось не более шага, мне показалось, что я схожу с ума: беспомощные младенцы на миг увиделись мне гигантскими косматыми существами с бессмысленно горящим взглядом, а могучие Горгоны – беспомощными фигурками, испуганно отшатнувшимися прочь.
Это длилось всего мгновение, а когда я пришел в себя – исковерканные трупы Сфено и Эвриалы уже лежали на жертвеннике, а вокруг мертвых матерей косолапо плясали маленькие дети, кривляясь и невнятно бормоча.
Я бежал в страхе.
И теперь я хочу забвения – потому что иначе мне придется вечно видеть этот алтарь и тела Горгон на нем, и этот страшный детский хоровод вокруг; видеть и думать, что – возможно! – я, человек, не связанный узами родства с богами или титанами, мог остановить их – и не сделал этого…
– Ты знаешь, Ификл, – немного помолчав, закончила тень, – все мы в чем-то жертвы и в чем-то жрецы. Все: мы, Павшие, Горгоны, Гиганты, Одержимые… Олимпийцы. Все, кроме вас с Алкидом – перестав быть жертвами, вы не стали жрецами. Поэтому обещай мне, что Геракл остановит Салмонеевых братьев, даже если при этом придется убить и Гигантов – я, отец, даю тебе разрешение на это, потому что искалеченные дети-выродки не виновны в своем уродстве… но мне страшно подумать, что будет, если на плечах безумных детей-Гигантов на небо взойдут безумные жрецы-Одержимые из Салмонеева братства. Боюсь, что вся Эллада превратится тогда в один огромный жертвенник. Ты обещаешь мне?
– Да, – еле слышно ответил Ификл. – Я обещаю тебе это. Бог поклялся бы Стиксом, Геракл просто обещает.
И воды Великой Реки удивленно плеснули во тьме Эреба.
Алкид лежал на горячем песке, вольно закинув руки за голову, и без особого вдохновения смотрел на стройную ногу Лукавого, ногу бегуна и плута, болтавшуюся туда-сюда перед самым Алкидовым носом. Крылышки на задниках сандалий Гермия слабо трепетали, словно Лукавый по-прежнему несся куда-то, а не сидел совсем рядом, на лысой макушке вросшего в тело пустыни валуна, поджав под себя вторую ногу и бросая вызов здравому смыслу своей дурацкой позой.
– Привет, сестричка, – хихикнул Гермий.
Алкид согнул колени, отчего женское платье, в которое нарядила его Омфала, царица Меонии, задралось чуть ли не до пояса; и Лукавый снова хихикнул, косясь на обнажившиеся ляжки, густо поросшие жестким черным волосом.
– А тебе идет, – Гермий одобрительно оттопырил большой палец и склонил набок голову, украшенную фригийским колпачком с вислыми ослиными ушами.
Алкид перевернулся на бок и закрыл глаза.
– Клянусь папой, тебе идет! – не унимался Лукавый. – Замуж не собираешься?
– Собираюсь, – спокойно ответил Алкид.
– За кого?
– За тебя.
