– За меня нельзя, – на полном серьезе заявил Гермий, словно задавшись целью подтвердить разные непристойные слухи, где Лукавому не всегда отводилась самая почетная роль. – За меня, братец, нельзя. Мы с тобой близкая родня по папе. У нас дети плохие получатся. Хуже Химеры. С твоим умом и моим характером. Такое потомство только в огонь – да и то не во всякий…
– Значит, останусь холостым, – подытожил Алкид и плюнул, не открывая глаз и не целясь специально, в сандалию Лукавого – но почти попав.
– Ну-ка, ляг со мной, дружок, – жмурясь, мурлыкнул Гермий на мотив модной тиринфской песенки, – ты божок и я божок, мы с тобой помнем лужок.
Потом поразмыслил и поправился:
– Я божок, ты – не божок.
– Ты плут и жох, – хмыкнул Алкид в бороду. – Чтоб тебе Гефест прижег…
Крылышки на Талариях Гермия затрепетали сильно-сильно, после чего он подобрал под себя и другую ногу.
– Папа волнуется, – совсем другим голосом бросил Лукавый. – Говорит: Гиганты на Флеграх зашевелились. Говорит: скоро небось сюда полезут.
– Пусть их лезут, – пожал плечами Алкид. – Мне-то что?
Гермий обличающе ткнул в его сторону пальцем.
– Тебе – что. Тебе как раз очень даже что. Понял?
– Нет. Вы меня в рабство продали. Ливийской ехидне. В ткачихи. За целых три таланта. А нам, ткачихам, ваши разборки вдоль хитона… Так что лети, голубок! Шевели крылышками и не мешай отдыхать после трудового дня.
Гермий, не меняя позы, плавно взмыл над валуном и поерзал, поудобнее устраиваясь в воздухе. Колпачок Лукавого съехал на ухо, фарос волнами стелился по ветру… залихватская ухмылка, пушистые девичьи ресницы, еле сдерживаемая порывистость во всем теле – и легкомысленное приятство общей картины портили только глаза.
Глаза змеи в кустах.
– Так нашему папе и передать? – без малейших признаков угрозы спросил Гермий; и всякий, неплохо знающий Лукавого, мигом почуял бы опасность.
– Так и передай.
– Нет уж, – с подозрительной ленцой пробормотал Лукавый, – не стану я, пожалуй, передавать. А слетаю-ка я лучше к девочкам. Или к мальчикам. Скажу папе – тени в Аид водил, надорвался на службе, вот и полетел в южную Этолию, Калидонскую охоту смотреть…
Лукавый замолчал, пристально глядя на ровно дышащего Алкида – словно ждал чего-то.
Не дождался.
– Вепрь у них в Калидоне объявился, – снова заговорил Гермий, – почище твоего Эриманфского! Жуть с клыками! Тебя нет – так они вепря всей Элладой ловить собрались… и святоша Пелей-Эакид там, и Мелеагр-Неуязвимый, и Амфиарай-прорицатель из Аргоса, и хлыщ Пиритой, и Аталанта-девственница; и старички аргонавты в полном составе! Герой на герое!
Алкид почесал жилистую голень; подумал и почесал сильнее.
– Это точно, – безмятежно согласился он. – Начнут локтями толкаться, потом толпой сослепу сунутся, нашпигуют друг дружку дротиками, дождутся, пока вепрь со смеху подохнет, и станут спорить – кому шкура вонючая достанется.
– Так, может, подсказать им что-нибудь? От имени раба Геракла?
– Подскажи. Пусть не напиваются перед облавой.
– И все?
– И все.
И, когда обиженный Гермий понесся к излучине мутного Кайстра, Алкид даже не приподнялся, чтобы проводить Лукавого взглядом.
Гермий трижды оборачивался, пока не убедился в этом.
Ификл ожидал Лукавого у виноградников.
– Ну как? – нетерпеливо спросил он, делая шаг навстречу Гермию.
Прежде чем ответить, юноша-бог перевел дыхание, отщипнул от грозди, которую Ификл держал в руке, сочную виноградину и отправил ее в рот.
– Потрясающе! – наконец выдохнул Гермий. – Я все ждал, когда же он возьмет меня за ногу и треснет затылком о валун! Все перепробовал: и по поводу женского платья прохаживался, и Гигантов приплел, и насчет нашего с ним общего папы вспомнил – три года назад он бы точно вспыхнул! – и про Калидонскую охоту… И так, и этак, по гордости топтался, на испуг брал, самолюбие грязью мазал – глухо! И глазом не ведет. А под конец вообще заснул. Как тебе это удалось, Ификл?
– Мне? – удивился Ификл. – При чем тут я?!
