– Правильно. Но мы далеко. Олимпийцы – ближе. И соображают быстрее. Не всегда, но – зачастую. Это ведь их идея – смертные Мусорщики – полулюди, способные убивать навсегда таких, как мы… Создавая Гигантов, мы просто позаимствовали идею Семьи. Более того, находясь в Тартаре, мы имеем некоторые преимущества – никакой Геракл не доберется сюда, чтобы покончить с Павшими! А вырвавшись, мы, в которых выгорело все, кроме жажды мести и свободы (но в первую очередь – мести) – о, мы непременно нарушили бы любое равновесие! Боюсь, что даже Сторукие мало чем смогли бы тогда помочь миру – а я все-таки сын Матери-Геи и не желаю ей столь дикой участи.
Дверь скрипнула, дрогнула… и осталась на прежнем месте.
– Пусть все остается как есть, – продолжает Крон. – Мы подождем. Мы умеем ждать. Скажи мне, Геракл – ты помнишь некоего Аттама,[74] которому ты помешал принести собственного сына в жертву богу?
– Помню, – улыбается Геракл. – Пришлось хорошенько намять длиннобородому упрямцу бока, прежде чем он согласился заменить мальчика овном.
– А какому из богов поклонялся этот упрямый Аттам? – вкрадчиво интересуется Крон.
– Было у меня время спрашивать?! – недоумевает Геракл. – Дию, наверное, Зевсу… кому же еще?!
– Дий, – медленно и отчетливо, подчеркивая каждый звук, выговаривает Крон, – Деус[75]… нет, дитя мое, не Зевсу поклонялся этот Аттам, а совсем другому богу. Народ Аттама зовет этого Бога множеством имен, но главное не в этом.
– Варвар… – бормочет Геракл, брезгливо пожимая плечами.
– Главное в том, что этот Бог для них – Единый.
– Единый?
– Да. Он уже здесь, на Гее. Дважды Павшие были правы – Ему тесно в Себе.
– Кто он, этот Единый?
– Долго объяснять. И ни к чему. Скажу только, что у любого бога обязательно должен быть противник. Мы, Павшие, – вечные противники Олимпийцев. Две крайности. Вы, люди, – посередине. Если место Семьи займет Единый, как бы его ни называли – мы, Павшие, никуда не денемся. Мы по-прежнему останемся в Преисподней, в самом низу Ада.[76] И вы, люди, – тоже останетесь на Гее. Вы будете верить в Единого; а значит, и в нас. Нет, мы не будем голодать… и, может быть, благодаря нам и людям Гея не ляжет подстилкой под Единого.
– Не рано ли ты зачислил людей в свои союзники, Крон-Павший?
– Возможно. Возможно, люди найдут еще один путь, где не будет места ни нам, ни Семье, ни Единому… И залогом тому – миф о Геракле. О смертном, сокрушившем чудовищ и Гигантов; о том, кто не уступал дороги богам и без кого Олимпийцы были бы бессильны перед выходцами из Преисподней. Взойдешь ты на Олимп или просто умрешь – я желаю этому мифу долгой и счастливой жизни. А теперь…
Крон замолкает надолго.
– А теперь о последнем. Жизнь твоя оборвется не завтра, и наверняка в ней будут дни, когда она станет в тягость, когда тебе захочется не жить, не знать, не помнить…
– В моей жизни было немало таких дней, – сквозь зубы цедит Геракл.
– Так вот, я, Крон-Павший, твой предок, хочу сделать тебе прощальный подарок. У меня нет ничего вещественного, чтобы дать тебе; я не могу увеличить твою силу или продлить жизнь, подарить славу или богатство… Моя стихия – время. Правда, находясь в Тартаре и частично – внутри тебя, я не в силах повелевать временем внешним. Но я могу дать тебе власть над твоим собственным временем, над мгновениями твоей памяти. И когда настанет черный день – выбери любой момент из твоей прошлой жизни, и ты сможешь мысленно вернуться в него, пережить заново, ощутить во всей полноте…
Наверное, окружающие сочтут тебя безумцем. Но впервой ли тебе? Тем более что это безумие будет безобидным. Мой дар отныне всегда будет в тебе, и ты сможешь воспользоваться им, когда захочешь.
Вы ОБА сможете.
Но при этом никогда – вы слышите?! – никогда не уходите оба одновременно в один и тот же момент вашей жизни! Иначе может случиться беда.
А теперь – прощайте.
И обещаю, что безумие Павших не постучится больше в душу Геракла.
Эта дверь закрывается навек.
Беспокойство ни на миг не отпускало Иолая, забравшись под кожу подобно клещу, толкаясь в сердце мохнатыми лапами, отравляя минуты сна, – и самым неприятным было то, что Иолай не мог найти ни одной реальной причины для волнений.
Все складывалось настолько удачно, что это просто не могло быть правдой.
Алкид забыл про безумие; тайна Флегрейских полей оказалась надежно похоронена под могильным курганом легенд; трое из Салмонеева братства, оставшиеся в живых, – Нелей, Авгий и Гиппокоонт – находились совсем рядом, на Пелопоннесе; не в силах покинуть свои области, они могли только ждать, когда у великого Геракла дойдут руки и до них, лишенных явного и тайного могущества; и даже боги, раздражительные и непредсказуемые Олимпийцы, вели себя самым благожелательным образом.
Аполлон, сдирающий кожу с сатира Марсия, дерзнувшего вызвать Мусагета на музыкальное состязание; Артемида, расстреливающая детей болтливой Ниобы; Афина, превращающая Арахну-лидиянку, свою соперницу в ткаческом ремесле, в безобразного паука; Зевс, испепеляющий целые города; Дионис, карающий тирренских пиратов…
