Теперь он уверен в себе, он смеется, в нем столько энергии и жизни. Он полон такого предвкушения. Перед своим будущим.
А не потому, что он задержался в Сентрвилле, штат Огайо, с вдовой и ее дочерью.
К тому же, даже если бы он попросил, я не смогла бы увезти Бин. У нее есть бабушка и дедушка. У нее здесь врачи и медсестры, которым она доверяет в детской больнице. А потом, после всего. Я думаю об Энид, о ее огромных страданиях и годах боли. Не знаю, кем я стану... после. Поэтому, этот маленький кусочек времени, вот он.
— Думаю, — произношу в порыве чувств, — ты лучший человек, которого я когда-либо знала.
Он быстро смотрит на меня.
— Не говори так.
— Это правда.
— Только потому, что я скоро уеду, не надо впадать в ностальгию по мне. Очень скоро ты будешь рассказывать обо мне только хорошие истории. Опуская все плохое.
— Да ладно.
— Не делай из меня героя, — говорит он.
Я закатываю глаза.
— Ты же супергерой.
— Ты знаешь, о чем я.
Я знаю.
— А давай я расскажу тебе несколько плохих историй о себе?
Я улыбаюсь и придвигаюсь ближе к нему. Затем, поскольку мох довольно мягкий и я начинаю расслабляться, кладу голову ему на плечо. Он застывает, затем делает вдох и обхватывает меня руками. Так приятно, когда тебя обнимают.
— Расскажи мне, — прошу я.
— Я был первоклассным придурком в Голливуде.
— Нет, — не верю я.
— О да. Придурок с большой буквы П.
— Нет, ну что ты. Я в это не верю.
— У меня работало два личных помощника. Каждое утро они должны были приносить мне тройную порцию капучино. Если он не оказывался точно 140 градусов с двумя дюймами пены, я отправлял их за другим. Однажды я отправил его обратно четыре раза.
Я начинаю смеяться.
— Ты вел себя как придурок.
Он гримасничает.
— Да. Это звучит по-идиотски. Но таким я был тогда. Во время съемок у меня имелись обязательные требования. Миска только с желтыми M&M's. Определенная марка воды в бутылках. Я не разговаривал ни с одним актером ниже меня статусом. Если кто-то из персонала раздражал меня, я его увольнял. Мне было наплевать на людей.
— Это звучит... ужасно.
— Я был засранцем.
Наклоняюсь и кладу руку ему на грудь. Он теплый, и мне нравится его чувствовать. Провожу рукой по его сердцу и делаю маленький кружок указательным пальцем.
— Я думал, что, будучи одним из самых высокооплачиваемых актеров в Голливуде, имею право переступать через людей. Если кто-то меня в этом упрекал, что случалось редко, я думал, что они завидуют или просто не в духе. Мне никогда не приходило в голову, что они могут быть правы. Я зарабатывал миллионы, а они носили кофе или работали за минимальную зарплату, что они могли знать?
Я провожу рукой по его ключице и вдоль его шеи. Он подстриг волосы, но концы все еще вьются. Несколько недель я хотела потрогать их. И вот позволила себе. Они такие же мягкие и шелковистые, как я и представляла. Он лежит неподвижно подо мной. Лиам такой сильный, такой твердый. Трудно представить его таким, каким он описывается.
— Но в своих фильмах ты же был таким хорошим человеком.
— Это просто образ. Я играл.
— Разве? Я имею в виду...
— Играл. Поверь мне, я не был хорошим парнем.
— А потом...
— Я упал.
— Сломал спину и бедро.
— И все те люди в Голливуде, с которыми я обращался как с дерьмом...
— Они обрадовались твоему уходу?
— Нет. Мои ассистенты, женщина, которая разливала кофе в комнате отдыха, парень, который доставал чертовы M&M's, они были единственными, кто навещал меня, пока я лежал в больнице. Люди, которых я отвергал как не стоящих внимания, оказались единственными, кто проявил хоть крупицу человечности. Я довольно быстро понял, что не так уж незаменим, как считал раньше. Так же быстро, как я отказывался от неугодных ассистентов, Голливуд отмахнулся от меня.
— Мне жаль.
Он проводит рукой по моей спине, и я вытягиваюсь навстречу его прикосновениям.
— А мне нет.
Я удивленно смотрю на его лицо.
— Почему?
— По словам Бин, — говорит он, — сломанная спина — это моя история становления. Это превратило меня из первоклассного засранца в того, кто я есть сейчас.
— Немного мудрее, — говорю я.
— Немного добрее.
— Немного уродливее.
Он дергается подо мной.
— Эй.
— Ты по-прежнему паршиво отжимаешься, — дразню я.
Он смеется, а затем подминает меня под себя. Фиксирует меня руками, а его ноги лежат рядом с моими.
— Ты так думаешь? — спрашивает он.
— Знаю. Я твой тренер, — ухмыляюсь ему. У меня в животе поселилось счастья, но в то же время разрастается тепло. Мне хочется притянуть его к себе или приподнять бедра навстречу. За последний месяц мы не прикасались друг к другу, но как же я этого хотела.
— Как тебе это? — он опускает руки вниз и отжимается надо мной. Его нос касается моего, а затем он поднимается обратно. Лиам парит прямо надо мной.
— Слабо, — я сдерживаю улыбку.
— А так? — он снова двигается вниз, а затем вверх.
— Попробуй еще раз.
