Когда он выходит, она лежит на диване в полной темноте, все еще наслаждаясь запахом его лосьона после бритья, который все еще витает в воздухе, и острым ощущением боли на запястье, где он только что нежно касался ее. Затем она устало засыпает, несмотря на писк сообщений, поступавших на ее автоответчик. Через некоторое время она просыпается, переходит в спальню и сворачивается клубочком под одеялом. Элисон просыпается около полудня с определенным умиротворением, чувствуя себя сильнее, чем когда-либо. Разогревает суп, съедает его, одевает кофту с длинным рукавом и направляется вниз по Уок, чтобы навестить отца.
Очень хуево после того укола от Джонни. Я знал, что это - мой последний укол на длительное время, а потому это дерьмо начало выводиться из моего организма быстрее, чем я успел насладиться кайфом. Через несколько часов меня уже начало трясти и записывать все стало некомфортно. Большую часть дня пролежал на крошечной постели, пытаясь дышать ровно и потея, как незадачливый любовник, пока моя кровь очищается от ебаной дури.
Узкие окна, которые не открываются, открывают вид только на высокие, непривлекательные деревья, которые нависают над садом, в комнату почти не попадает свет. В помещениях не хватает воздуха, единственный звук, который я слышу - это стоны какого-то бедного мудака из соседней комнаты. Я здесь точно не единственный страдающий от детоксикации.
По мере того, как опускаются свинцовые сумерки, в редких просветах между деревьями начинают суетиться летучие мыши. Я хожу от кровати к окну, затем опять к кровати, шагаю по комнате, как сумасшедший, но просто боюсь выходить отсюда.
Ненавижу, блядь, всех.
Они оставили мне на столе этот большой дневник с листами на кольцах, но в последние дни мне слишком хуево, чтобы я еще что-то в нем писал. Были такие моменты, когда мне искренне хотелось подохнуть, такую сильную боль и страдание от слезания с иглы я испытывал. Мне редко дают обезболивающее, которые больше похоже на бесполезные плацебо. Кажется, что они хотят, чтобы ты обязательно прошел через все эти пытки.
Если бы вчера у меня появились способ и силы покончить с собой, я бы серьезно задумался над таким вариантом развития событий. В последние дни у меня такое ощущение, будто я вот-вот утону в собственном поту. Ебаные мои кости ...
Я бы внутри машины, которая находится, в свою очередь, внутри дробилки.
Мне очень, очень трудно. Я все думаю о Никси и Кизбо, а еще о том, почему я попал в такие обстоятельства, вынужден переживать такие тяжелые времена.
За что мне такое наказание?
ХОЧУ ШИРНУТЬСЯ, БЛЯ.
Очень хочу, мне это нужно.
Я выхожу из комнаты только для того, чтобы посетить туалет или сходить на завтрак - единственный по-настоящему обязательный прием пищи вместе со всеми членами группы. Я беру себе чай с пятью кусочками сахара, хлопья и молоко, а потом глотаю их так быстро, как только могу. Только это я здесь и им: я обычно беру то же на обед и ужин, которые всегда забираю с собой в комнату.
Прошлой или позапрошлой ночью я проснулся и пошел помочиться. Коридор освещали лишь несколько тоненьких лучей месяца, поэтому я чуть не обосрался, когда мне навстречу вышла эта немощная вспотевшая тварь. Часть моего мозга кричала мне идти дальше молча по своим делам, но это чудовище мимоходом посмотрело на меня и пробубнило что-то непонятное. Я ответил: «Все хорошо?» - и пошел дальше. К счастью, когда я вышел из туалета, его уже не было. Не знаю, был ли это сон или галлюцинация.
Проснулся от какого-то пьяного, полного кошмаров сна из-за неугомонного пения за окном. Заставил себя встать. Едва сумел посмотреть в зеркало. Мне было здесь неудобно бриться, поэтому у меня выросла чахлая рыжая бородка, которая выглядит густой и яркой из-за безумного количества прыщей на моей роже. Их желтые головки уже готовы взорваться, но все равно осталось еще два этих огромных ублюдков на щеке и лбу, которым еще расти и расти.
Они проникли мне глубоко под кожу и причиняют мне сильную боль, когда я пытаюсь их выдавить. Но что меня поражает больше всего, так это глаза; они, кажется, глубоко ввалились в глазницы, что придает мне вид мертвеца.
«Чудовищем» прошлой ночи оказался тот чмошный байкер, Сикер. Этот мудак и днем не лучше выглядит.
Вижу, как Кайфолом болтает с той истеричной Молли. «Любовь - самый страшный наркотик», - торжественно провозглашает он с серьезной рожей. Конечно, такие, как она, западают на эту хуйню, я даже дальше слушать не хочу. Мне было слишком плохо, чтобы наслаждаться его сладкими речами, и еще Кочерыжка жужжит над ухом о том, что детоксикация - не такая уж и страшная вещь. «Мне просто приятно, что кому-то на нас не похуй, Марк».
