«…Я должен немедленно покинуть ваш дом по приказанию врача, которому я доверяю, и должен ехать лечиться на Юг, чтобы оправиться от очень серьезных нервных расстройств, причиненных мне двумя неделями бессонницы благодаря ночной работе булочника, живущего подо мною. Я вас предупреждал, что, отличаясь слабыми нервами и плохим сном, я откажусь от вашей квартиры, если из моих комнат будет слышен по ночам шум от этого производства. Вы ответили мне, что опасаться нечего… Меж тем, весь шум, все движение, сопряженные с этой работой, слышны в моих двух комнатах, находящихся над булочной, словно они примыкают к самой печи. Это по моей просьбе удостоверено свидетелями. Сверх того, вы уверяли меня, что на это никто не жаловался. Меж тем, я только что узнал, что уже возникало судебное дело по поводу этой булочной между жильцом третьего этажа и домохозяином… Вы обязаны установить в нанятой мною у вас квартире обещанную тишину»[429].
Следует отметить тяжелый слог этого письма, где есть даже орфографические ошибки.
Та же мания преследования становится все более заметной окружающим по мере того, как дело близится к развязке. В 1891 году Мопассан жил в Дивонне; вдруг он уехал на другой курорт, а именно — в Шампель, «изгнанный из Дивонна, по его словам, наводнением, залившим его комнату, и упрямством врача, отказавшегося прописать ему самый сильный, самый холодный душ, который прописывают только здоровым, душ Шарко. Он угрожал уже врачу и Шампеля, что уедет и отсюда, если тот не согласится прописать ему вышеупомянутый жестокий душ…»[430] Эти заявления свидетельствуют о возраставшей неуравновешенности больного.
В действительности Мопассан покинул Дивонн в конце июня 1891 года по совершенно другой причине, которую он указывает в письме, без сомнения, последнем, написанном им матери:
«Мой дом, как, впрочем, и все заведение, предоставлен власти всех ветров, дующих с озера и со всех ледников. И вот у нас льют дожди, дуют ледяные ветры, от которых у меня снова начались различные боли, особенно головные. Но души заставили меня необыкновенно пополнеть и укрепили мои мускулы»[431].
Это пребывание в Дивонне и Шамиле — последний значительный эпизод его сознательной жизни; он передан нам воспоминаниями лиц, встретивших Мопассана на берегах Женевского озера летом 1891 года.
В марте 1891 года Мопассан пишет матери и пространно сообщает ей о своем здоровье. Он еще в Париже и очень озабочен постановкой на сцене «Мюзотт», первое представление которой только что состоялось.
«Не беспокойся чересчур о моем здоровье, — пишет он ей. — Я думаю просто, что мое зрение и моя голова очень утомлены и что эта отвратительная зима превратила меня в замерзшее растение. У меня хороший вид. У меня совсем не болит живот. Я нуждаюсь прежде всего в спокойствии и чистом воздухе…»
По поводу своего нервного состояния он советовался с доктором Дежерином и в следующих словах передает его диагноз:
«Он долго исследовал меня, выслушал всю мою историю, затем сказал: «У вас обнаружились все проявления того, что мы называем неврастенией… Это — умственное переутомление: половина литераторов и биржевых деятелей в таком же положении, как вы.
