Мы произвели в неприкосновенности эти сообщения, услужливым распространителем которых сделался Эдмон де Гонкур, так как, невзирая на недоброжелательство, которое в них сквозит, они довольно точно сходятся с показаниями врача, идущими из другого источника. Следует отметить, что Эдмон де Гонкур ни разу не посетил Мопассана за время его пребывания в лечебнице Бланша. Следовательно, за личными воспоминаниями об этом периоде следует обращаться не к нему.
В лечебнице Бланша Мопассан занимал отдельный павильон, с окнами, выходившими во двор и в парк; комната его была украшена видами Флоренции, которые один из почитателей Мопассана хранит как священные реликвии[457]. К нему были приставлены двое слуг, сопровождавших его и во время прогулок; им мы обязаны несколькими любопытными подробностями о последних минутах Мопассана. Припадок безумия, после которого вопрос о его поступлении в лечебницу доктора Бланша стал решенным, был чрезвычайно сильным, но коротким. Один из лечивших его врачей, доктор Мерио, писал в феврале 1892 г.: «Ваш дорогой больной, вопреки газетным сообщениям, чувствует себя физически хорошо и уже несколько дней как ест. Духовное состояние его все то же»[458]. Мопассана лечили три врача-психиатра: Бланш, Мерио и Франклин Гру. Двое последних заносили свои наблюдения в тетрадь, находившуюся после смерти писателя в руках графа Примоли; итальянский журналист Дьего Анжели ознакомился с ней и извлек из нее многие подробности для своей статьи о последних месяцах жизни Мопассана. Опубликование этой статьи причинило много горя госпоже де Мопассан, и она горячо протестовала против нескромности журналиста.
Эти краткие периоды возбуждения перемежались у Мопассана долгим унынием и бредом. Приступы бешенства были, по-видимому, довольно редки: рассказывают, что в один из последних дней он запустил бильярдным шаром в голову другого больного[459]. Говорят также, что он кричал о каком-то невидимом враге, с которым хотел драться на дуэли[460]. Но чаще всего был довольно спокоен: закрывая глаза, он подбирал рифмы и сочинял стихи или просто мечтал. Однажды его приятельница, госпожа Леконт дю-Нуи, прислала ему виноград; он оттолкнул его, хохоча животным смехом, и крикнул несколько раз кряду: «Они из меди!»[461]. Бред его отражал, главным образом, манию преследования и манию величия.
Еще одна мысль осаждала его ум: явления растительного царства. Он часто гулял по саду или в парке, прилегавшем к дому; однажды он остановился перед клумбой, воткнул в нее палку и сказал слуге: «Посадим это здесь; на будущий год мы найдем здесь маленьких Мопассанов». Долгие часы наблюдал он цветы и деревья, погруженный в тайны этой непонятной жизни; под землей ему чудился шум зачатий, и он оплакивал порчу, причиняемую фантастическими существами земле: «Вот инженеры, — говорил он, — вот инженеры роют землю, инженеры копают»[462]…
