У него бывали, однако, проблески сознания: он узнавал некоторых лиц. Его отец и мать никогда не приезжали в лечебницу. Но кое-кто из друзей, а именно — Альберт Казн Д’Анвер, Оллендорфф, Анри Фукье — посещали его систематически. Казн Д’Анвер, композитор, был самым верным из его посетителей: Мопассан узнавал его до конца и никогда не отпускал (даже в последнее посещение, всего за несколько дней до смерти), не сказав ему: «Кланяйтесь вашим, дорогой друг»[463]… Эта фраза была, разумеется, не более как механически повторяемой формулой; мы предпочли бы получить некоторые подробности о беседах больного. Наоборот, другой посетитель, Поль Арно, рассказывал, что когда он увидел Мопассана впервые, 13 января 1893 года, то на нем была смирительная рубашка, и он не узнал друга[464].
Ги де Мопассан тихо скончался 6 июля 1893 года[465]. «Он угас, как лампа, в которой не хватило масла», — рассказывал один из сторожей. Его последние слова за несколько минут до смерти будто бы были: «Темнота, ах, какая темнота». Но подлинность такого прощания с жизнью, впрочем, можно оспаривать.
Хоронили его на третий день, 9 июля. Все друзья и почитатели Мопассана, литераторы и артисты присутствовали на похоронах. Эмиль Золя произнес речь на могиле друга. Он рассказывал о его жизни, которую сам Мопассан сравнил с метеором, о его быстрой славе, силе и здоровье его произведений, говорил о тонком юморе его острой мысли, о неустрашимой прямоте и честности его характера; затем в нескольких фразах набросал внезапную трагедию его болезни, неожиданное помешательство, непоправимый мрак; последние слова дышали верой в вечность этой славы:
Могила Мопассана находится на кладбище Монпарнас, в 26 секторе, недалеко от могилы Цезаря Франка. В 1895 году поднимался вопрос о перенесении его праха на кладбище Пер-Лашез и о постановке ему памятника по подписке; по настоянию его друга, Поля Оллендорффа, образовался комитет; город Париж должен был отвести землю рядом с могилой Альфреда Мюссе. Но госпожа Мопассан воспротивилась этому из уважения к памяти сына, чье презрение ко всем посмертным почестям она хорошо знала.
Она не могла помешать, однако, преданным друзьям выразить ему публично свое восхищение. Два памятника ему были воздвигнуты: один — в Париже, в парке Монсо (24 октября 1897 года), другой — на его родине, в Руане (27 мая 1900 г.). Открытие памятника в Руане было поистине нормандским праздником: несколько писателей, в том числе Ж.-М. де Эредиа и Анри Фукье, почтили память Мопассана от лица всей французской литературы. Гастон Ле-Бретон, председатель комитета, передал городу Руану скульптурное произведение Рауля Верле и Бернье: в Сольферинском сквере среди цветов и молодых деревьев показалось задумчивое лицо над гранитной стелой, украшенной символической ветвью яблони. Толпа друзей собралась выслушать ораторов, воскресивших перед слушателями воспоминания о его жизни. Присутствовали Жак Норман, Катюль Мендес, Эмиль Пувильон, Лео Кларти, Фаскель, Оллендорфф, Альбер Сорель, Огюст Доршен, Маркест… Между речами госпожой Морено было прочитано несколько стихотворений Мопассана: «Птицелов», «Открытие», «Дикие гуси». Одна и та же мысль как будто сопровождала эти проявления любви и поклонения: среди пейзажа и людей, которых он так любил, это был последний дар родного края одному из лучших своих сынов; нормандская душа трепетала в этих звучных фразах, в нежной музыке и в грациозных ритмах стихов. Теперь благодарная память окружила одним и тем же ореолом двух великих нормандцев, учителя и ученика — Флобера и Мопассана[466].
