Ги де Мопассан полностью

«В день нового года Ги, приехав с глазами, полными слез, обнял меня с необычайной горячностью. Всю вторую половину дня мы беседовали о разных вещах; я не замечала в нем ничего ненормального, кроме некоторой возбужденности. Только позже, за столом, в середине обеда, с глазу на глаз с ним, я заметила, что он бредит. Невзирая на мои мольбы, на мои слезы, вместо того чтобы лечь, он хотел немедленно ехать в Канн… Запертая, прикованная к месту болезнью, я кричала ему: «Не уезжай, сын мой! Не уезжай!» Я цеплялась за него, молила, стояла на коленях, бессильная старуха… Он пошел за преследовавшим его видением. И я смотрела, как он исчезает в ночи… возбужденный, безумный, бредящий, уходящий неведомо куда, мое бедное дитя»[446].

Благодаря воспоминаниям доктора Балестра мы знаем, какие разговоры Мопассан вел в бреду за этим обедом, 1 января 1892 года, на котором присутствовал кое-кто из родных:

«Он рассказывал, что проглоченная пилюля сообщила ему одно интересовавшее его событие. Заметив изумление слушателей, он спохватился; с этой минуты он сделался печальным, и обед закончился в грустном молчании»[447].

Противясь мольбам матери, Мопассан потребовал карету тотчас после обеда и уехал в Канн: он жил на вилле Изер, стоявшей на дороге в Грасс. Едва войдя в дом, он заперся в своей комнате; слуга, обеспокоенный его крайним возбуждением, не хотел оставлять его одного; Мопассан отослал его[448]. Он достиг, наконец, этой последней минуты, волнения которой разбирал со странной тщательностью в одном из своих рассказов[449]: он сейчас убьет себя, — таково его желание; он воспользуется последним проблеском сознания, последним усилием слабеющей воли и выполнит задуманный акт.

Сначала он хотел пустить в дело револьвер и отпер ящик, в котором было спрятано оружие. Но слуга из предосторожности вынул из него все пули после того, как однажды ночью застал хозяина стреляющим в окно в воображаемого злодея[450]. Весьма вероятно, что Мопассан осознал бесполезность оружия и отказался пустить его в ход. Газета «Le Petit Niçois» в номере от 15 января 1892 года опровергала слух, распространившийся по поводу этой попытки. Во всяком случае, револьвер был найден на письменном столе. Мопассан попробовал затем перерезать себе горло, но не бритвой, как утверждали, а ножом для разрезания бумаги: это ненадежное оружие соскользнуло с шеи на лицо, оставив глубокий шрам. На крик раненого прибежал слуга, который не спал. Ронимая, что он не сможет один защитить хозяина от него самого, он позвал на помощь двух матросов с яхты «Бель-Ами», Бернардо и Раймонда, интересные изображения которых Мопассан дал нам в своей книге «На воде».

С большим трудом удалось им овладеть больным и удержать его в постели до прибытия доктора. Они не смогли бы достичь этого, если бы не геркулесова сила Раймонда[451].

Рана зажила быстро, но состояние возбуждения все усиливалось: пришлось прибегнуть к смирительной рубашке. Было решено поместить больного в лечебницу.

Таков последний эпизод сознательной жизни Мопассана. Нам представляется безусловно достоверным, что он осознанно подготовил развязку, которая не удалась, и что он находился еще во власти над своими мыслями и поступками, когда сделал попытку убить себя. Несовершенство средств, которые он применил, объясняется бдительностью окружающих, спрятавших от него все опасные орудия. Признания, которые он делал друзьям, последние слова, сказанные им при прощании с Ж.-М. де Эредиа, распоряжения, сделанные им — все свидетельствует о том, что решение было обдумано и принято свободно. За несколько месяцев до этого он сказал одному из лечивших его докторов:

«Не думаете ли вы, что я иду к безумию?..

Если это так, мне следовало бы об этом сказать: между безумием и смертью нельзя колебаться, мой выбор сделан заранее»[452].