— То, что со мной происходит, тебя не касается, — подчеркиваю я, безумно стараясь сдержать тяжелое дыхание, но это невозможно. Я не видела и не разговаривала с ней с тех пор, как в последний раз мы разговаривали по телефону, когда я лежала в больнице благодаря ей после того, что сделал со мной Карлито. — Я рада, что не взяла у тебя ни одного урока материнства.
— Не уверена, насколько это хорошо. — Она насмешливо вскинула бровь.
— Кто это, мамочка? — спросила Карнелия, достаточно громко, чтобы эта злая женщина услышала.
— Я твоя бабу…
— Никогда не говори ей этого слова. — Мой голос повышается, люди разбегаются мимо нас, чувствуя напряжение. — Ты никогда не будешь так обращаться с моими детьми. Ты меня поняла? — Я делаю еще один шаг вперед. Сердце колотится, гнев и тошнота бурлят в моем нутре. — Ты ничего для нас не значишь. И никогда не будешь. — Рука Данте внезапно переплетается с моей, и он ободряюще сжимает ее. — Если я еще раз увижу тебя рядом с кем-то из моих детей, тебе лучше отвернуться и сделать вид, что ты нас не знаешь. Не только у папы были связи. У нас повсюду есть друзья, и я могу одним щелчком пальцев выписать на тебя судебный ордер. Или, что еще лучше, посадить тебя в тюрьму за все, что я только смогу придумать.
Гнев бурлит в моей груди, горькая улыбка имеет вкус победы.
Она жестоко смеется.
— Ты так боишься меня, дорогая дочь? — Она откидывает волосы тыльной стороной руки. — Боже мой, ты думаешь, что я преступница. Как твой муж. — Она пронзает Данте взглядом, и я клянусь, что готова всадить кулак в ее безупречные белые зубы. Я не та женщина, которую она помнит. Она быстро это поймет, если будет продолжать.
Дыхание Данте участилось, но он молчит, его рука крепко сжимает мою.
— Если ты еще хоть раз проявишь неуважение к моему мужу, — с усмешкой процедила я, уронила его руку и подошла к ней достаточно близко, чтобы прошептать ей на ухо. — Я убью тебя.
Она фыркнула и презрительно рассмеялась.
— Тебе нужна терапия. — Дразнящий взгляд в ее глазах быстро проходит, прежде чем все ее поведение меняется. — Отойди от меня. Помогите! — Она поднимает руки вверх, ее грудь вздымается и опускается, когда она начинает плакать, оглядывая магазин. — Кто-нибудь, помогите! Эта женщина сошла с ума!
— Ты жалкая, — говорю я ей, качая головой. — Всегда была. И всегда будешь. Я не могу дождаться, когда ты умрешь. Одна, — шепчу я, когда она наконец затихает, округлив глаза. — Никого не будет рядом с тобой. Потому что это то, чего ты заслуживаешь.
Это заставляет ее настроение вернуться к своему обычному безумному.
— Знаешь, что я говорю людям, когда они спрашивают, что с тобой случилось? — шипит она.
Когда я не отвечаю, она продолжает:
— Я говорю им, что ты мертва.
— Значит, нас таких двое. — Улыбка расплывается по моим губам, и в сердце не остается ни капли грусти, ведь у меня никогда не было матери.
— У вас здесь все в порядке? — спрашивает менеджер, поправляя очки, которые сползают ему на нос.
— Да, Энди, спасибо. — Данте подходит и пожимает ему руку. — У моей жены и ее отдалившейся матери возникли небольшие разногласия. — Он наклонился ближе. — Эта женщина немного… — Он обводит указательным пальцем висок.
— Не слушай его! — огрызается моя мать, хватая Энди за руку, и он мягко отстраняет ее.
— А-а-а, вам нужна помощь, мэм? — Энди почесывает лысеющую макушку.
— Это ей нужна помощь, — огрызается она, указывая на меня.
— Я разберусь, Энди. Мы вытащим ее отсюда. — Данте одаривает его победной улыбкой.
— Ааа, хорошо. Ну, если я тебе понадоблюсь… — Он собирается уходить.
— Мы в порядке. — Данте усмехается. — Мы будем вести себя хорошо. Я обещаю.
— Хорошо, всего хорошего. — Затем он уходит, оставляя нас с ней.
— Хорошая попытка, мама, — говорю я.
— Нам пора идти, детка, — говорит Данте, подходя ко мне. — Но послушай меня, — говорит он ей. — Если ты приблизишься к моей семье, я сделаю то, что сделаю… ну… — Он хмыкает. — Скажем так, ты уже знаешь, на что я способен. Только теперь у меня есть дети, которых нужно защищать от таких, как ты.
Она вздергивает подбородок, смотрит то в одну, то в другую сторону, поджимает губы, поправляет сумку на плече.
— И в отличие от тебя, — он наклоняется к ней совсем близко, — я знаю, как защитить то, что принадлежит мне.
Ее полные гнева глаза снова устремляются на нас, но рот остается закрытым. На этот раз моя мама потеряла дар речи.
— Тебя, наверное, убивает осознание того, что я счастлива, — говорю я с ухмылкой. — И что ты не получила ничего из того, что хотела.
— Как скажешь. — Она отстраняет нас щелчком руки. — Я закончила.
Она даже не смотрит на Карнелию, и я ненавижу, что это произошло на ее глазах. Но, Боже, я не могла сдержать себя. Я так долго ждала, чтобы отчитать ее, зная, что, наверное, никогда этого не сделаю, а когда увидела ее, все вырвалось наружу.
