Подеста почти силой вытолкнул его из кабинета, захлопнул дверь и запер ее на ключ. Затем приблизился к вделанному в стену шкафу, сдвинул его в сторону и извлёк из маленького тайничка шкатулку. Сдунув тонкий слой пыли, он отпер ее и достал свёрнутый в трубочку лист пергамента. Бережно развернул, пробежал глазами и удовлетворённо хмыкнул.
— Ну что ж, синьоры ромеи, в подписанном договоре, составленном вами же, нет ни слова о добровольном нарушении нейтралитета, а уж тем более о военной вылазке для уничтожения вражеских построек. Галата верна своим обязательствам, но ни на шаг не переступит их.
Довольно потирая руки, он несколько раз прошёлся вдоль кабинета. Затем, остановившись, призадумался, продолжая рассуждать вслух.
— Все правильно, все по закону, однако….. Наше положение слишком двусмысленно: многие сочтут бездействие предательством и могут даже обвинить в сговоре с врагом. Эти греки чересчур подозрительны, да и мои соотечественники в этом грехе им не уступят. Надо бы обезопасить себя, но как?!
Он звучно хлопнул ладонью по лбу.
— О, дьявол! Как я раньше не подумал! Надо срочно послать гонца к Феофану и известить его обо всем. Доброжелательность этого человека ценится высоко и пренебрегать ею никак нельзя!
Подеста сел за стол и заскрипел пером.
— Пусть даже он узнаёт обо всём раньше меня, это письмо в дальнейшем послужит хорошим оправданием.
— Пьеро! — громко позвал он, сворачивая и запечатывая воском послание.
Подеста ещё не успел осознать масштабности близкого несчастья — ведь с переправой османских судов в Золотой Рог был сделан первый весомый шаг к взятию Константинополя.
С наступлением рассвета турецкие галеры двинулись в обход Галаты. Толстые пеньковые канаты, концами уходящие в морскую воду, разом натянулись; ближняя галера дрогнула, задрала нос и медленно, рывками стала потягиваться к берегу. Над поверхностью показалось буро-зеленое, обросшее водорослями и моллюсками днище; вслед за ним, обрушивая вниз потоки воды, въехала на смазанный жиром настил полузатопленная платформа с закрепленным на ней корпусом корабля. Широкие, концами загнутые вверх полозья с протяжным скрипом заскользили по настилу; платформа с галерой двинулась вперёд под дружные выдохи и крики впряженных в лямки рабов. Воловьи упряжки сменили людей, а из моря тем временем вынырнул нос следующего судна.
Щелканье бичей перекрыло посвистывание флейт и дудок, звенели медным звоном цимбалы, под басовитое уханье больших барабанов подрагивали реющие по воздуху флаги. Экипажи галер по команде заняли свои места. Матросы повисли на мачтах, распуская треугольные паруса; десятники расхаживали по палубам, выкрикивая приказы; гребцы в такт громыханию гонга на корме усердно махали веслами в пустоте. Султану неожиданно пришлось по душе шутовское предложение теперь уже покойного кондотьера-флорентийца. В самом деле, почему бы не превратить тяжелый изнурительный труд в подобие праздничного шествия, поразить воображение необычностью и неким тайным смыслом? Пусть дух захватывает у невольных зрителей происходящего!
Первый же дозорный на сторожевой башне, разглядевший в зрительную трубу фантасмагоричное зрелище ползущих по суше между холмами кораблей, чьи паруса свободно полоскались по ветру, а весла мерно бороздили воздух, тихо чертыхнулся, начал протирать себе глаза и даже несколько раз тряхнул головой, чтобы отогнать от себя это дьявольское наваждение.
К полудню караван кораблей пересёк середину пути и стал виден с городских стен Константинополя. На смену первоначальному изумлению и неверию в происходящее пришел ужас, сменившийся вскоре чувством полного бессилия. К концу второй половины дня вода в заливе приняла в себя первое судно. Пораженным горожанам только и оставалось, что считать корабли, поочередно, с небольшими интервалами, сходящие в воду.
Их было уже не менее пяти десятков и это число продолжало расти.
— Это измена! Вы слышите? Измена!
Тревизано дрожал от ярости.
— Предположи кто-либо подобное неделю назад, я рассмеялся бы ему в лицо!
— Спокойнее! — предостерёг Контарини.
— К чертям спокойствие! У нас под боком осиное гнездо, оплот иуд-христопродавцев, а вы толкуете мне о каком-то спокойствии!
Капитаны венецианских кораблей молчали, не скрывая своего уныния. Единственный посторонний на этом собрании — Джустиниани — и впрямь чувствовал себя посторонним. Грудой мышц возвышаясь над столом, он сидел, не поднимая головы, и лишь время от времени взглядывал исподлобья на говорящих.
— Просто в голове не укладывается, — развел руками Заккарий Гриони, помощник Тревизано. — Как Галата могла допустить такое?
Хотя вопрос как бы не был адресован непосредственно Джустиниани, глаза присуствующих обратились к кондотьеру. Лонг вздохнул и принял бой.
— Никто не в праве был ожидать, — возразил он, — что ополчение Галаты выступит против полков Саган-паши. Городской сенат блюдет свой нейтралитет, закреплённый кстати договором с Византией. И потому лишь в случае крайней необходимости согласен поступиться безопасностью своих граждан.
