Венецианцы бурно аплодировали находчивости Кока, но от осуществления акции в ту же ночь отказались.
Джакомо был взбешен.
— Откладывать нельзя! — кричал он. — Если враг разведает о нашем плане, провала не миновать!
— До наступления темноты мы не успеем подготовить и снарядить корабли, — возражали ему. — А экипажи? Попробуй собрать их сейчас, если основная часть моряков, находится на различных участках стен города. Да и потом, ненужная спешка вызовет любопытство и огласка тем самым будет неизбежна.
— Огласка не страшна, если действовать быстро, — настаивал Джакомо. — Шпионы просто не успеют сообщить своим хозяевам. А те — принять меры.
— Нет, — Контарини был категоричен. — План слишком хорош, чтобы приносить его в жертву поспешности. А что касается огласки….
Он повернулся к Джустиниани.
— Синьор, могу ли я от имени командиров судов, а также от себя лично просить вас пока что не сообщать о разработанном плане своим соотечественникам?
— Синьор Контарини, синьоры капитана, — в тон ему отвечал Лонг. — Пока я на службе у василевса, я меньший генуэзец, чем кто-либо из вас.
Собрание удовлетворенно загудело. Венецианцы поднимались с мест, обменивались рукопожатиями, хлопали друг друга по плечам, как бы заранее празднуя успех. Тревизано успел повздорить с Джакомо, пытаясь присвоить себе право руководить экспедицией. Контарини отбил ладонь об стол, пытаясь добиться тишины. Затем произнес несколько внушительных слов о пользе молчания, распределил поручения между командирами и на этом закрыл совещание.
Недаром пословица «Тайна известная двоим, перестаёт быть таковой» пережила века. Трудно определить, кто первый вольно или невольно приподнял завесу секретности над намерениями венецианцев, а может прочие мореходы, ревнуя к соперникам, понаблюдав за их действиями, сами пришли к определённым выводам, но факт остается фактом — вскоре о решении капитанов поджечь вражеский флот знали многие.
Подготовка галер к броску через Золотой Рог по ряду причин затянулась еще на день, а на следующее утро делегация лигурийских моряков явилась к Джустиниани в весьма возбужденном состоянии. Генуэзцы были взбешены фактическим их устранением из предстоящего сражения, возмущались бесцеремонностью венецианцев и требовали себе равной доли участия.
— Они желают присвоить себе всю славу! — вопил, потрясая кулаками Альфредо Манетти. — Мы каждый день льём кровь на стенах города, а они так и норовят оттяпать себе лучший кусок!
Его поддержали гневные выкрики остальных командиров.
— Пусть вспомнят, чьи галеры неделю назад задали жару магометанам!
— По какому праву Святой Марк распоряжается в чужих владениях?
— Похоже, венецианский лев слишком высоко задирает свой хвост. Не мешало бы, пожалуй, слегка его прищемить!
— Послушайте, синьоры…,- Джустиниани крутил головой, как бык, отмахивающийся от слепней.
Затем, разъярившись, в свою очередь заорал:
— Что вы все от меня хотите? Убирайтесь отсюда и выясняйте с венецианцами свои отношения сами. Меня же оставьте в покое, к флоту я не имею никакого касательства. Мне и своих забот хватает.
— Впредь по подобным вопросам обращайтесь к мегадуке, Луке Нотару, — крикнул он им уже в дверях.
Мстительная улыбка наползла на лицо кондотьера.
— Непременно зайдите к нему. Он очень любит нас, генуэзцев, и во всем поддерживает наши начинания.
Капитаны недоуменно уставились на него, переглянулись и, распрощавшись короткими кивками, удалились из помещения.
Джустиниани откинулся на спинку кресла и вновь усмехнулся.
— Эти крикуны придутся тебе по вкусу, старый брюзга. Ты же на дух не перевариваешь все чужеземное, даже помощь в трудный час. Хотя мы и только мы способны спасти тебя и твоих собратьев от беды. А впрочем, с тебя уже слетают остатки твоей спеси.
Он поднялся на ноги и подошел к окну.
При мысли о Нотаре и его сторонниках Джустиниани каждый раз охватывало раздражение. По многим причинам он недолюбливал этого человека и слыша о нём благоприятные отзывы немалой части именитых горожан, искренне недоумевал.
