— Я думаю, это не трудно будет осуществить. Не сейчас, потом. Когда истечет срок договора между Лонгом и императором. Пока что….
Он выразительно пожал плечами.
Паша переглянулся с Мустафа-беем и в свою очередь насмешливо ухмыльнулся.
— Генуэзцы — хитрые лисы. Когда Константинополь падет, они станут уверять, что это произошло благодаря их усилиям и потребуют от султана сохранения привилегий, какими они пользовались при греках. А если допустить невозможное и представить, что стены вражеской столицы устоят, кто как не твои соотечественники будут громче всех вопить о своих заслугах. Не так ли?
Лодовико предпочёл промолчать.
— Воевода Лонг со своим достаточно сильным отрядом, помощь жителей Галаты, три генуэзских судна, прорвавшихся в гавань, — перечислял паша. — Я ничего не забыл, христианин? Одной рукой вы помогаете нам, другой — грекам.
— Генуя желает жить в мире с Османской державой, — твердо произнес Бертруччо. — Из-за подозрительности, царящей в христианском мире, она не может в открытую протянуть вам руку дружбы: это озлобит и восстановит против нее другие государства.
— И потому она тянет руку украдкой. Чтобы, не приведи Аллах, не утерять ни крохи своего непомерно раздутого самолюбия. Днем во всеуслышание грозит султану войной, ночью же с потрохами продаёт своих союзников и единоверцев.
Лодовико с ненавистью взглянул в сторону Мустафа-бея.
— Мне кажется, уважаемый бей до службы у второго визиря являлся гражданином Венеции? — с язвительной любезностью осведомился он.
— Не все ли равно, кем я был? — парировал тот. — При дворе султана людей ценят за их заслуги, а не за происхождение.
Услышав своеобразный выговор сановника, Бертруччо еще более утвердился в своей догадке.
— Теперь-то мне понятно неприязненное отношение паши к Генуе, — сквозь зубы выдавил он.
— Перейдем к делу, — потребовал Саган-паша. — Укажи нам калитку, которая должна быть отперта твоими людьми.
Лодовико извлек из кармана план городских укреплений, развернул его и пальцем указал на красную отметину.
— Знакомо ли тебе это место? — спросил флотоводец своего советника.
— Да, господин, — ответил тот, внимательно изучив чертёж. — Я узнал и башню, и калитку. Теперь, при необходимости, я и с закрытыми глазами найду их.
— Отдай карту Мустафа-бею, — распорядился Саган-паша. — Больше она тебе не понадобится.
Лодовико повиновался.
— Ступай! Мои слуги позаботятся о твоем ночлеге.
— Пусть паша простит меня, но дела призывают меня этой же ночью обратно в Галату.
— А может к Караджа-бею? — усомнился флотоводец.
— Нет, светлейший. Я веду переговоры только с одним человеком. И на мою честь можно положиться.
— Когда партнёр честен со мной, мое слово нерушимо, — в свою очередь пообещал паша. — Если калитка в назначенное время будет открыта, ни один волос не упадет с голов жителей Галаты.
Бертруччо поклонился.
— Прими от меня золото, — продолжал Саган-паша. — Оно понадобится тебе для подкупа сообщников и стражи.
Он бросил генуэзцу увесистый кошелек. Лодовико на лету поймал его.
— Мустафа-бей, — приказал флотоводец. — Позаботься, чтобы у уважаемого гостя не возникло неприятностей в дороге.
— Покорно благодарю, паша, — возразил генуезец, — но я предпочитаю не связывать себя ничьей помощью.
Паша пожал плечами. Затем прикрыл глаза в знак того, что разговор окончен.
Бертруччо поклонился и вышел из шатра. Отдалившись на некоторое расстояние, он почувствовал у себя за спиной шаги и резко обернулся. К нему приближался Мустафа-бей.
— Мне хотелось бы поговорить с тобой, генуэзец.
— А мне надо идти, — отрезал Бертруччо. — У меня нет времени на пустую болтовню.
— Я не задержу тебя надолго.
Сановник встал перед ним, заложив руки за спину.
— Из всего, что мне только что довелось услышать в шатре, — заговорил он на итальянском, — и из того, что я слышал о тебе раньше, я понял, что ты не совсем тот, за кого себя выдаешь.
Рука Бертруччо непроизвольно скользнула к поясу.
— Не вздумай обнажать оружие, — предостерег его собеседник. — Не забывай, в каком месте ты находишься.
— Что тебе нужно? — грубо спросил Лодовико.
— Мне было бы интересно знать, кто стоит за твоей спиной. Ведь даже в сытой, благодушно-самодовольной Генуе не могут не понимать, что ценой предательства они лишь на короткий срок, да и то ненамного, облегчат положение своих сородичей. Галатских купцов ждет участь дойной коровы, которой позволяют пастись лишь до тех пор, пока из нее не будет выжата последняя капля молока. После чего ее без сожаления отправят на живодёрню.
Он хмыкнул и провел рукой по светлой, почти белесой бородке.
— Но поскольку ты вряд ли расположен давать мне ответ, я позволю себе предположить следующее: а не отбрасывается ли на берега Босфора тень святейшего Ватикана? Я знаю, как хотелось бы Риму обезглавить православную церковь, чтобы прибрать к своим рукам весь мир греко-славянских схизматиков.
— Занимайся догадками сколько пожелаешь, новоиспечённый бей, — высокомерно ответил генуэзец. — Но помни, что день, в который ты докопаешься до истины, будет твоим последним днем.
