— Ты удивляешь меня, — пожал плечами сановник. — Пугать кого-либо своей немощью — дело неблагодарное. С вторжением турок весь христианский мир оказался под угрозой завоевания исламом. Но твои хозяева кроме дележки кардинальских и княжеских шапок, и прочей мышиной возни, ни на что большее не оказались способны.
— Ты закончил, бей? — осведомился Лодовико.
Он уже еле сдерживал себя.
— Нет, еще одно. Я хотел сказать тебе, что твоя ловкость и сметливость произвели впечатление на пашу. Он желал бы видеть тебя в числе своих приближенных.
— Сойди с дороги, мусульманин, — Лодовико брезгливо отстранил его. — Я, быть может, негодяй из негодяев, но от веры предков никогда не отступлюсь.
— Тебе необязательно делать это. Я перешел к мусульманам потому, что разуверился в ценностях, которые превозносят наши лицемерные святоши. Если ты поклянешься достойно служить паше, никто и не вспомнит, что ты христианин.
— Зато я буду помнить об этом всегда, — холодно ответил Лодовико и, оттолкнув бея плечом, быстро пошел прочь.
— Жаль, очень жаль, — донеслось до него вслед.
Легким, стремительным шагом Лодовико отмахал около трех миль, отделяющих шатер Саган-паши от стен Галаты. Свет луны и усыпанное звездами небо помогали ему безошибочно ориентироваться в пути, обходить сторожевые заставы, расположение которых он успел досконально разузнать. Уже виднелся впереди черный гребень крепостных стен, как вдруг на пути у него возникло нечто, отдаленно напоминающее сгорбленную человеческую фигуру.
Генуэзец невольно сбавил шаг. Фигура не шевелилась. Бросая по сторонам быстрые цепкие взгляды, Лодовико пошел вперед, держа руку на рукояти сабли.
«Засада?» — лихорадочно думал он. — «Проделки Мустафа-бея? Навряд ли. Да и кто мог признать меня в костюме сипаха?»
Пройдя еще несколько шагов, он всмотрелся и вздохнул с облегчением: по одежде он распознал в стоящем перед ним человеке бродячего дервиша, одного из тех, кто в великом множестве сопровождал армию султана.
— Отойди с дороги, старик, — по-турецки произнес он. — Не мешай воину Аллаха идти своим путем.
— Ты уже отходил свое, предатель, — послышалась в ответ итальянская речь.
— Долго же мне пришлось искать встречи с тобой!
Генуэзец на мгновение оторопел, затем быстро выхватил саблю из ножен. Старик перехватил свою палку обеими руками и держа её наперевес, двинулся навстречу генуэзцу. Завязался бой, короткий и необычный. Как ни старался Лодовико дотянуться саблей до противника, клинок каждый раз встречался с ловко подставленной под удар палкой. Как железо крепкое дерево крошилось в щепы, но ломаться, похоже, не собиралось. После очередного удара старик перехватил посох за широкий конец и с силой опустил его на основание клинка. Раздался короткий звон; сломанное лезвие, кувыркаясь в полете, исчезло в темноте.
Лодовико отбросил оставшийся в руке бесполезный обломок и выхватил кинжал. Точно так же поступил и дервиш. Держа оружие в полусогнутых руках, они некоторое время кружили друг против друга.
Наконец старик, выкрикнув нечто неразборчивое, прыгнул вперед. Лодовико быстро присел, выбрасывая руку с кинжалом навстречу летящему телу. Его удар не достиг цели — еще в полете противник успел наотмашь хватить лезвием по вытянутой руке. Острая боль в предплечье от режущего удара едва не заставила генуэзца выронить оружие. Перехватив кинжал левой рукой, он в свою очередь набросился на врага, но тот ловко уклонился от столкновения. Противники вновь закружили друг против друга, как пара дерущихся скорпионов.
Кровь обильно текла из раны; силы быстро покидали Лодовико. Он уже понял, что перед ним — один из самых жестоких и преданных слуг Феофана, но ни звать на помощь, ни просить пощады он не собирался. Сословная гордость и понятие дворянской чести не позволяли ему признать свое поражение. Да и чем этот поединок отличен от дуэли, где жизнь и смерть бойца всецело находятся в его собственных руках?
Собрав всю волю в кулак, Бертруччо еще раз попытался дотянуться до врага. Промахнулся и тут же почувствовал у себя в боку обжигающую боль от удара. Генуэзец коротко всхлипнул, рухнул на колени и через несколько мгновений тяжело осел на землю.
«Я убит? Да, убит!» — он чувствовал, как горячая кровь затапливает внутренние полости его тела. — «Пусть так, но дело свое успел выполнить!»
Ангел приблизился к нему, наступил на еще сжимающую кинжал руку и прислушался. Из груди умирающего с короткими всхлипами вылетали слова:
— ….исповедаться…. последнее утешение…. священника мне….
— Обойдешься без святого причастия, иуда, — жёстко улыбаясь, произнёс византиец.
Он наклонился и острым лезвием наотмашь полоснул врага по открытому горлу.
— Больше ты не сможешь вредить нам.
Растянув в подобострастной улыбке уголки своего жабьего рта, Шахабеддин бочком зашел в опочивальню султана, низко поклонился и сложил руки на животе. Мехмед принял евнуха нелюбезно.
— Ты тоже пришел уговаривать меня? — закричал он, как только коротышка переступил порог.
Главный смотритель гарема принял удивленный вид.
— Я не понимаю, повелитель.
