Мехмед швырнул подушкой в большую китайскую вазу. Ваза опрокинулась и раскололась на несколько кусков.
— Час назад я прогнал целую делегацию пашей и санджак-беев. Эти наглецы долго юлили и хитрили, но я знаю, цель была у них одна: принудить меня вернуть войска обратно.
Напускное удивление на лице евнуха сменилось маской легкой обиды.
— Разве я когда-нибудь давал своему господину повод считать себя замешанным в придворных интригах?
— О нет, почтенный Шахабеддин! Святость ореолом окружает твое жирное тело, — съязвил султан и отвернулся в сторону.
Главный евнух смущенно откашлялся.
— Зачем ты пришёл? Говори!
— Если бы я осмелился произнести свои мысли вслух….
— Все только и делают, что произносят свои мысли вслух! Что вам всем нужно? Оставьте меня в покое! Мне надоело видеть вокруг себя одни унылые физиономии.
— Молодой повелитель может развлечь себя, — намекнул смотритель гарема.
— Меня тошнит от голых тел!
Мехмед вскочил и заходил по зале, пинками отшвыривая с дороги светильники, вазы, столики со снедью и напитками.
— Одни уговаривают меня снять осаду, другие — несмотря ни на что штурмовать стены. Каждый тянет одеяло на себя, забывая, что я единственный, кто имеет право принимать решение.
Он наподдал ногой ещё одной подушке и с размаху опустился на софу.
— Кончится тем, что я прикажу казнить и тех и других, — угрюмо заключил он и перевел тяжёлый взгляд на евнуха.
— Ну, чего ты ждешь?
— Мой повелитель….?
— Выкладывай свои мысли. Ведь ты за этим сюда явился?
Шахабеддин шумно вздохнул и развел руками в стороны.
— Я всего лишь хотел предложить своему господину вызвать ромейского царя на переговоры.
— Для чего? Чтобы сделаться посмешищем в глазах всего мира?
— О нет, господин! Мир не отважится смеяться над тем, кто силен. Но твоё миролюбие и достоинство благочестивого мусульманина, вынужденного идти на битву лишь из-за упрямства врага, окажут тебе в дальнейшем неплохую услугу.
Евнух отметил быстрый взгляд, брошенный Мехмедом в его сторону. Похоже, султан был заинтересован. Шахабеддин поторопился продолжить:
— Ты сделаешь первый шаг к миру, но византийский царь высокомерно отвергнет его. Твоя совесть будет чиста перед Аллахом и, что не менее важно, перед самим собой, а также и в глазах окружающих. Твои сатрапы, сторонники снятия осады прикусят языки: кто же посмеет защищать, хотя бы только на словах, неверного, который дерзко отвергает протянутую ему руку?
— А если он не отвергнет?
— Надо постараться сделать так, чтобы у него не было другого выбора.
Мехмед хмыкнул и задумался.
— Не расценится ли это как проявление слабости? — наконец произнёс он.
— Нет, повелитель. Предлагающий перемирие силен уже тем, что допускает саму возможность согласия противной стороны. Если же условия заключения мира будут выставлены в достаточно жёсткой форме, то обращение примет вид ультиматума — диалога между слабым и сильнейшим.
И так, как султан молчал, евнух приблизился в нему и вкрадчиво зашептал почти в самое ухо:
— В твоей свите, среди многих прочих, есть некий молодой вельможа. Это весьма образованный юноша, сын перешедшего в истинную веру грека Искандера, синопского санджак-бея. Он в совершенстве владеет греческим языком, наделён красноречием и, по слухам, имеет знакомства среди влиятельных лиц в Константинополе. А вдруг ему удастся убедить византийцев сдать город? Мой повелитель, ну кто же откажется принять бескровную победу?
Он вновь сглотнул и растянул в улыбке рот.
— Прикажешь его позвать, господин?
Мехмед вперил взгляд в хитрые, бегающие глаза евнуха.
— Я ещё не принял решения. Но твои слова меня заинтересовали. Как звать этого вельможу?
— Исмаил, повелитель. Послать за ним?
— Да. Пусть ожидает у моих дверей.
Как ни старался Исмаил, улыбка против воли наползала на его лицо. Ведь не каждому дано иметь великую честь не только лицезреть вблизи самого султана, но и принять из его уст поручение быть посредником в нелегких переговорах со строптивым врагом. Он поначалу не мог поверить в свое счастье и то и дело бросал преданные взгляды на своего покровителя, Шахабеддина. Смотритель гарема кивал ему с благостной, почти отеческой улыбкой, предвкушая предстоящие любовные утехи, бурные ласки, от которых судорогами будет извиваться его дряблое немолодое тело. Что греха таить, старый евнух, чей облик являл собой воплощенное уродство, питал почти сентиментальную слабость к стройным и красивым, еще не отмеченным печатью скрытых пороков юношам. И наслаждение, которое они дарили ему в благодарность за быструю карьеру при дворе султанов, помогало забывать про неполноценность его изуродованного еще в раннем детстве естества.
Ощущение собственной значимости всю дорогу до города не оставляло Исмаила. Сгорая от нетерпения, он еле сдерживал себя, чтобы не пустить коня вскачь. Лишь когда городские ворота, коротко громыхнув, отрезали его и его свиту от внешнего мира, молодой вельможа почувствовал смутное беспокойство.
Справится ли он с этой трудной задачей? Может быть, греческий царь отвергнет саму мысль о переговорах и, в знак отказа от них, вышлет султану голову его посла?
