— Я согласен с уважаемым Феофилом, — заметил Феофан. — Ромеи, и прежде всего бесконечно сражающиеся за власть претенденты на трон василевсов не сразу распознали в турках-османах опасного соседа, способного, в отличие от прочих, резко усилиться за счет покоренных народов. За какой-то короткий срок, не более столетия, они сумели сплотить свои кочевья, осесть на уже захваченных ими землях и организовать государство, способное не только выжить, но и повести завоевательные войны.
— Неудивительно, учитывая стремительный прирост их населения, — пожал плечами Исидор. — Если каждому мусульманину разрешено иметь четырех жен, а количество наложниц и рабынь зависит лишь от размеров его кошеля; если каждый мальчик, родившийся в этой семье, неважно от кого, от законной жены, или от невольницы, считается турком и мусульманином, и в свою очередь жаждет обзавестись гаремом, чтобы продолжить свой род……
— …если также учесть, — подхватил Палеолог, — что в случае необходимости, турки бросают клич к всеобщему вооружению и призывают на помощь войска своих вассалов и сопредельных племен….
— ….то армию в короткий срок они смогут собрать поистине несметную, — закончил Феофан. — Это именно то, что мы можем лицезреть сейчас под стенами нашей столицы. Но не будем заглядывать вглубь веков и винить в недальновидности упокоившихся вечным сном правителей и военачальников. Как знать, может спустя столетия и мы предстанем перед судом потомков.
Тяжелое молчание на некоторое время зависло в воздухе.
— В нас, ромеях, слишком глубоко сидит фатальное отношение к жизни, — задумчиво произнес Исидор. — Даже тогда, когда есть возможность отразить удары Судьбы, мы зачастую упускаем этот случай.
— Вот как? — вскинулся Нотар. — Что же мешает почтенному прелату отбросить эти глупые суеверия, пренебречь влиянием Рока и своей волей изменить ход течения событий?
— В моих руках слишком мало власти, — возразил кардинал.
— Тогда их самое время умыть, перекладывая вину на плечи остальных, — язвительно ответил мегадука. — Что сделал для этой страны уважаемый нами посланник Рима? Подвиг папу Николая на крестовый поход? Завербовал союзников в далеких княжествах и королевствах? Нет! Собрал ли он своими стараниями внушительное войско? Я говорю не о тех жалких трех сотнях солдат, которые для турецких жерновов что крохотная горсть зерна, а сильное, боеспособное войско, подобное тому, которое сколотил кардинал Джузеппе Чезарини? Нет! Он более склонен подавать нам советы…
— Кардинал ежедневно рискует своей жизнью на стенах, — сурово возразил Палеолог.
— Ха! Невелик подвиг, если его ежедневно повторяют остальные семь, или нет, сейчас уже пять тысяч бойцов, — в запале спора Нотар начал терять над собой контроль. — Пожертвовать жизнью может каждый пахарь, но от сильных мира сего требуется нечто большее……
— Я делаю все, что в моих силах, — спокойно ответил Исидор. — Если потребуется, я душу дьяволу готов продать, чтобы спасти Империю.
При упоминании имени нечистого мегадука непроизвольно передернулся, осенил себя крестом и возмущенно уставился на прелата. Протостратор спрятал в бороде улыбку и взглянул на Феофана. Старик молчал, погруженный в свои думы, лишь пальцы правой руки по привычке теребили на левом безымянном пальце перстень. Перстень, которого там уже не было.
— Видно, сделка не столь уж и привлекательна, если тот, чьё имя не должно произноситься вслух, не торопится ее заключить, — не слишком громко, но достаточно внятно бросил Лука в сторону.
Воцарилось неловкое молчание. Мегадука обратил внимание на непроизвольные движения руки Феофана. Любопытство взяло верх над тактичностью.
— Мастер Феофан оборонил свой перстень? — спросил он как бы невзначай. — Я помню эту фамильную драгоценность. Ее часто надевала в дни приема у императора покойная матушка хозяина этого дома. Хотя, на мой взгляд, крупный бриллиант в затейливой оправе смотрелся несколько тяжеловесно на изящной женской руке.
— Что? — рассеянно переспросил старый дипломат. — Ах, перстень! Простите меня, друзья мои, я немного задумался. Перстень покинул меня навсегда, но поверьте, я ничуть не сожалею о том. Волею судьбы в нашем роду не осталось наследников, которым по праву должна была перейти эта дорогая безделушка. И потому она ушла в другом направлении. Но это пустяк, не заслуживающий упоминания. Нет, я думал о другом. Я думал о человеке, которому позволил возложить себя на жертвенный алтарь. Меня гнетет сознание, что эта жертва не будет оправдана. И тогда моя жизнь в моих глазах обесценится еще более.
— В голосе уважаемого Феофана звучит горечь и боль, — медленно подбирая слова проговорил Исидор. — Я был бы счастлив, если бы мог, как духовное лицо, снять с него часть душевных страданий и помочь обрести хотя бы малую толику покоя.
