– Родители с ума сходят, во всём винят Владу, – пробормотал Данил неожиданно для себя и испуганно встрепенувшись, обвёл взглядом сонное царство. Задремавшие женщины вздрогнули, нехотя открывая глаза, и удивлённо посмотрели друг на друга. – Я говорю, ребёнка надо родителям вернуть, – прогремел он, разбудив их окончательно.
Бабка всполошилась, соскочила со стула, грозя кулаком куда-то в потолок:
– Не иначе, как старая бестия с панталыку сбивает! Сосчитаны дни твои, змея подколодная.
Мало что соображавшая спросонья Владка со страхом метнула глазами на потолок, затем на окна и, пронзительно взвизгнув, спрятала лицо в ладонях.
– Ты чего? – Данил потряс её за плечо.
– Там женщина косматая подглядывает, – сказала девушка, указав дрожащей рукой на окно.
Чуть не опрокинув стол, Данил бросился вон из избы, громко хлопая дверью. Обежав усадьбу вдоль и поперёк, он никого не обнаружил. Прохладный ночной воздух отлично взбодрил его вялый, расслабленный давно забытым уютом домашнего очага, мозг. Он приблизился к окну, наблюдая за тем, как бабка Нюра носится по кухне с поднятым вверх кулаком. Невольно позавидовав её неистощаемой энергии, он, прислушиваясь к каждому шороху, побрёл обратно в избу.
Раскинувшись на стуле, бабка обмахивала побагровевшее лицо краем передника.
– Слыхивала я про твою бабушку, – сказала она, неожиданно обращаясь к Владке. – Кажись, в конце войны её сила колдовская забрала. В ту пору ей лет тринадцать было. Выгнали её родители, как только распознали, что бес в ней спрятался. Не помню, что она особо лютовала до этого случая, но после – точно с цепи сорвалась. Поселилась она на Малых казармах в одном из пустых бараков. Оттуда и совершала набеги на деревню. Защищались от неё люди, как могли, обход по ночам с вилами совершали, да толку мало. Хитрая была девчонка, силищу немереную имела. Всё поголовье скота заморила. А как заморозки начались, совсем, видать, худо ей одной стало. Начала она по деревне шляться, маленьких детей высматривать. Берегли деревенские своих ребятишек. Как только слух прошёл, что кое-как отбили у неё мужики ребёнка, сразу в подпол всех попрятали и с утра до вечера дозор держали.
А тут ей прямо на руку оказия приключилась. Немцы, эвакуированные, на казармах поселились. Три семьи с маленькими детьми. Поначалу деревенские их к себе не пускали, немцы всё-таки – враги. Потом, видать, сжалились, дети-то ни в чём не виноваты, а тоже голодают. Разрешили им по своим огородам ходить, картошку, что по осени пропустили, выкапывать. Потом они из этой замороженной коричневой картошки драники лепили, сами ели и Клаву кормили. Привязалась девчонка к немцам, перестала злобствовать. Нянчилась с ребятишками, пока взрослые милостыню по сёлам собирали. Особенно нравилась ей Эммочка, белокурая пампушка трёх лет.
На деревне про ведьму забыли, подуспокоились. Детей на улицу выпускать начали, живность другую завели.
Клава всё своё время проводила с малышами. Пока не грянула беда. Отец Эммы, высокий сухопарый Франц, принёс откуда-то ворох старых подушек и одеял. Через два дня во рту у Эммочки, Клава заметила крошечные белёсые пятнышки. К вечеру у неё начался жар, а глаза покраснели и распухли. Взрослых мучил грубый лающий кашель и крупная сыпь на лице. Вскоре сыпью покрылись все, с головы до ног. Болезнь не коснулась одной Клавы. Сильнее всех страдала Эммочка, её красные слезящиеся глаза болезненно реагировали на свет. От маленькой озорной пампушки осталась одна тень. Тогда Клава надела старую вигоневую куртку Франца, завернула Эммочку в одеяльце и пошла в деревню.
Завидев её издалека, местные вооружились вилами и кольями, выходя ей навстречу.
Девчонка плакала, рассказывала о страшной болезни, поразившей немцев, просила передать малышку доктору.
Грозя страшной расправой, они не давали ей ходу, перегородив дорогу.
– Нече распространять заразу, – враждебно говорили они все как один. – Ступай, откудова пришла, и колдуй сама над своей немчурой треклятой.
Так и ушла ни с чем девчонка. А немцы вскорости померли. Видели люди, как она надсажалась, по одному их в лес перетаскивая.
А летом с ней в лесу столкнулись. Да не одна она была, а с маленькой Эммочкой. Как уж ей удалось спасти ребёнка, только чёрту известно. На то она и ведьма, чтоб мертвяков с того света выдёргивать. С тех самых пор на люди она казалась вместе с девочкой. Странно было видеть рядом с мрачной, дикой Клавой смешливую белокурую куколку в заштопанном платьице.
– Сколько же ей лет было, когда она умерла? – тихо полюбопытствовала Владка после недолгого раздумья.
– Около семидесяти, – ответила бабка Нюра, избегая взглядом девушки.
– Интересно, – удивлённо пробормотала Владка, – а держалась она так, как будто ей было все сто.
Бабка Нюра кинула на неё косой, неласковый взгляд и, заносчиво подбоченившись, назидательно заявила:
– А ты что думала? Красавицей до самой смерти выписывать будешь. Нутро – оно если чёрное да скверной изъеденное, и на лице дурнотой отпечатается.
